Пхуб-Чурб: Последний князь-маг.

+ + +

Выступить удалось, когда солнце стояло в зените. Сначала барон фон Штильман потребовал, чтобы ефрейтор из команды Солнцева надел его полушубок прусского изготовления.  Затем Абрам Иванович начал сверять со своей книгой Приходов и Расходов – естественно, что по накладным, – стоимость закупленных топоров, арендованных кляч, метисов и плетеных, закупленных у местного населения болотоходов из гибкого прочного лыка,.. Ну а убогий венец Алоиз Вайсшмидт все порывался изучить «волосатого коня»,  и лишь опытность каюра уберегла его от серьезной травмы. В противном случае копыто дикого скакуна вошло бы в соприкосновение с до крайности ученой австриякской головой или даже тем, чем так интересуется его дальний родственник психоаналитик.

  Князь Унегерн матерился. До поры до времени тихо. Обстановка раздражала, а постоянный юмор ситуаций, который мог бы порадовать в любые другие моменты жизни, в этот день вызывал тихий ужас, потому что предчувствие... Григорий всегда им мог похвастаться и... никогда прежде не ошибался.

  Он заставил себя отвлечься на посторонние незначительные дела и… успокоился. Главное, что в дорогу вышли бодро, а до леса дотопапли и вовсе по наезженной «колее». Казаки свое дело знали, и разведчики Заварзина нашли такой сход в тайгу, что, после мучений солдат-лесорубов с кустарниками дикой черемухи, боярки и еще каких-то очень цепучих зарослей, вошли в лес, изобиловавший проложенными зверьем тропами. По ним экспедиция и двигалась полтора дня. Как положено – передовой дозор, лесорубы, затем – три подводы, в центре «каре» – четверо естествоиспытателей, дымивших каждый своим сортом курева, за ними – сменное отделение рубщиков леса, а в арьергарде основная масса солдат-«шерпов». Ну и само собой – фланговые охранения и замыкающий казацкий дозор. Вместо одурманенных шаманами боевых тунгусов и направленных таинственным панчен-ламой воинственных бурятов отряд атаковали лишь комары и гнус, так что курение приносило невиданную пользу здоровью.

  Зато на следующий день потянулись буреломы поваленных деревьев. К отделению лесорубов мгновенно пришлось прикомандировать и оставшихся солдат – растаскивать стволы. Но их работе серьезно мешали оживившиеся ученые: и пруссак, и австрияк, и сашевец азартно спорили насчет того, а «радиально» ли повалены деревья, нередко влезали на них верхом, – правда, солдаты быстро наловчились сбрасывать самых бесцеремонных – скоблили кору, а если поваленный ствол был опален – требовали на три голоса «шунтирофат», «зондирофат», – это на алоизо-прусском диалекте – чтобы выяснять на какую глубину проник огонь. Так к рубщикам присоединились и пильщики. Несколько раз трое ученых мужей единогласно требовали пилить стволы поперек. Чтоб о чем-то там гадать по древесным кольцам.

  Конечно, все это задерживало. Но Григорий теперь матерился хоть и вслух, но значительно реже – в основном от усердия. Его мало-помалу начала захватывать тайна похода к месту явления; в самом деле, что же это могло так шандарахнуть, – метеорит ли, по версии сашевца, «эфирный водород», по очередной сумасшедшей гипотезе Алоиза – чтоб повалить деревья на многие версты вокруг себя. В артиллерийском деле Григорий немного разбирался, – не Пажеский корпус, но война научила – так что ему даже представить было страшно, какой мощности произошел здесь взрыв. И, судя по тому, что отнюдь не все деревья лежали радиально – не один взрыв! Ему все чаще вспоминалась мысль геноссе фон Штильмана: «Взрыв, на широте Петербурга…»,  или очередной террористический акт котудзовцев. Было очевидно, что Карающий Меч Господень промахнулся то ли сослепу, то ли с похмелья... «Да, произойди это над самым Питером или попади прямо в центр столицы и...» – апокалипсическую мысль не дал довести до уровня ужасающей картинки вопль Джона Абрахама:

  – За следующей сопкой есть центр происшествия!

  – Тогда надо выделать привал, – распорядился прусский барон, опередив официальный приказ князя. Григорию оставалось только кивнуть и поддакнуть.

  – И завтра мы пойдем одни! – заблажил Алоиз Вайсшмидт, – я глубоко уважаю русский друг, но среди этих солдат и казахен...

   – Казакен, твою мать, производное от слово казак! – озлился Григорий Унегерн  так, что даже добела сжал кулаки. Родственник Фрейда это заметил, извинился, но свою линию продолжал гнуть: 

– Среди этих наших азиатских шерпов обязательно должны были заранее иметься намеренно фнедрененные ф наш карафан агенты жандармоф Ефропы! – Григорий Филиппович, несмотря на дикую злость, все же отметил, что австрияк путает буквы из-за нервозности.

  Вайсшмидт высказался, как всегда, «кучеряво», но, на сей раз, достаточно верно. Один агент и впрямь «заранее был». И он, очнувшись от собственных эсхатологических размышлений – после издевательского «казахен» – о гибели Петербурга во всплеске огненных потоков и каменно-разрушающего дождя, собрался с мыслями и чуть позже обычного ехидно отреагировал:

  – То есть, вы не хотите брать с собой и меня, господа, измученные учением? Ах, ах! Вы даже представить себе не можете, как обидите этим Его Императорское Величество, миролюбивейшего монарха и царя Сибирского, между прочим! А ведь без его Милостивейшего участия обычному человеку и попасть-то в Сибирь непросто! А вы проникли сюда даже проще простого – даже без приговора суда! Не совершили никаких жутких преступлений, и на вас, как мне со стороны кажется, не видно кандалов. Может, мне приказать есаулу Заварзину исправить сию оплошность официальных органов власти? Африкан Николаевич! Заключенные хотят идти дальше в кандалах!