Пхуб-Чурб: Последний князь-маг.

12. Стипль-чез или Святой Витт минус день.            1914 год. Сараево

Когда первое из грозивших быть «нудным»  мероприятие – «совещание» у старшего друже Фручи, обернувшееся «междусобойчиком избранных» и поставившим перед молодыми сотрудниками только больше тайн, наконец, завершилось, Антон обнаружил, что наступило время обеденного перерыва.

  Было в этот сакральном (кажется  ─ весь мир исчезнет, но перерыв на обед останется!), жутком промежутке времени что-то «суб-юбер-унтер-материальное».

     Антон лишь гадал, почему никто из департамента семантической магии,  типа тех же въедливых учёных вроде Лотмана, узнавшего секрет вечной важности или узнавшей секрет вечной юности  Любы Хачатурян не исследует символику онтологии  этого краткого промежутка времени в своих многостраничных трудах в сотне томов.

Обер Чащин, как и другие сотрудники ЧКВД,  взял в буфете бутерброд из кусочка булки, и селедки , посыпанной сверху «свежей шубой»  ─ салатом из  сырой тертой свеклы, морковки, яблок и чеснока.

Искренне недоумевая, почему это чудо кулинарии в русском меню называется «салат с анчоусом, импортный», наскоро пробормотал заклинание «SMEKTAថ្លើមការការពារ»,  должное избавить от любых желудочный расстройств – благо, сверху бутерброд украшал еще и ломтик свежего огурца. Антон даже на миг отвлекся: только Нат Пинкертон в зарубежных романа ел бутерброды с «анчуосом», ─ хотя это вроде килька? ─ и огурцом. И только Арчи Гудвин в романах новомодного в СыШыА писателя-библиотекаря яхты тамошнего Президента рисковал запивать подобное молоком, в каждой из популярных книгах о маге Ниро Вульфуе, слишком толстом, чтоб вставать из-за со стола.  Других, способных на подобный риск желкудком магов, Антон не знал: ни реальных, ни литературных.

Но  записи Унегерна влекли к себе неотвратимо, Чащин пристроился прямо на подоконнике коридора возле столовки.

                                         +        +          +

 «Дома говно, да и крыши тут все из говна, смешанного с сеном», – возмущался князь Унегерн, перепрыгивая с крыши на крышу одноэтажных домишек на окраине славного, в определенном, но исключительном  смысле, города Сараево. Это частично соответствовало практике бедноты крыть крыши сушеной с навозом соломой. Но князь имел в виду не химический состав крыш.

Удивительный город, центр – цивилизованное место, просто «Модерн-Эуропа» с электрическими светильниками и асфальтом. А чуть от центра отойдешь – сплошь свинские дорожки перемежающиеся с деревянными и асфальтовыми в ширину двух башмаков. Турки бежали следом не спеша, и князю даже пришлось притормозить, потом и вовсе остановиться, развернуться, опуститься на левое колено и сделать пассы правой рукой. На мгновение ему показалось, что все турки в синих мундирах, а на головах – ненавистные фески. Так были приятнее думать, учитывая ситуацию и ее развязку. Что там говорить, ему только показалось: одеты они были весьма цивильно, даже усы не были подкручены вверх. Когда он произнес последнее слово магической фразы, турки замерли, а один так и просто завис в воздухе между крыш. Было их пятеро, и ему не составило труда уложить стоячую дичь. Григорий Унегерн не считал, что это нечестная игра.

Нечестно, в чем он не сомневался, это когда пятеро гонятся за одним. Убрав пистолет, князь спрыгнул с крыши, но, хотя внимательно смотрел под ноги, вляпался в свежую коровью лепешку. Брезгливо стряхнув дерьмо с лакированного башмака, он осмотрелся чем, бы его обтереть. Между домов были натянуты веревки, на них сушились тряпки, хотя жители трущоб сказали бы, что это нижнее белье. Он взял что-то посветлее и старательно вытер башмак. Но запах продолжал чувствоваться еще долго. Да и от руки воняло каким-то прогорклым маслом. Но вымыть руки, и привести себя в порядок было негде. Князь пробрался сквозь узкий проход мимо двух-трех домов и оказался на соседней улице, которую приметил еще с крыши. Вышел, помахивая тросточкой, и очень быстро двинулся к центру города, раздумывая над тем, кто мог его вычислить и не случайность ли вся это погоня, потому что вычислить его было практически невозможно. Тем не менее, надо поменять внешность и документы.

                                                            *        *       *

           Хорошо, что Унегерн прибыл на Балканы именно из другой части света. Преодолько вот к своим, истинным европейцам, а не к беглым каторжникам и религиозным извращенцам и прочим европийцам: сейчас – что в Сербии, что в Боснии, – отношение к некоторым иностранцам более чем предвзятое. Тенденция очевидна. Любой сашевец,* любой пруссак, не важно, австриячик он или вовсе саксонец какой, будет другом босняков и хорватов и врагом сербов. А любой русский будет принят сербскими «другарями» как сообщник, но с откровенным подозрением его воспримут не только в Боснии, но и в Болгарии, настроенной резко антироссийски. И все – из-за провала политики времен второй балканской войны.

Вообще, невообразимая тупость – сделать смертельными врагами «братушек» («О, брат мой, Каин!») болгар и сербов! Теперь и в Белграде видят в русских лишь «пособников Болгарского Царства», а в Софии все – даже такой благородный генерал как Радко Дмитриев – агентов Великой Сербии. Впрочем, София с начала века стала скатываться в объятия немценосных Берлинцев. Причем скатывалась умело и сладостно, как блудница в руки «альфонса». Так, что в голову приходит похабное выражение, эдакий заокеанский пакостный каламбур дружбы: «Поц–дам – Софии»! Впрочем, в незавидной роли русских на Балканах было нечто более мерзкое, чем самый легкомысленный каламбурчик.