Пир Мабона

Пролог

Песнь ярости и боли. Как звучит она в твоих ушах, лесная душа?

«Как удар ритуального ножа».

Какой вкус у твоей боли, избранное дитя?

«Вкус болотной воды, вкус крови в глиняных топях, крови родных, крови любимых…»

Кровь вязкая, как топь, топь вязкая, как боль… Шаг нетвердый, шаг дается тяжело, как первый вздох новорожденного, обреченного умереть. Голая ступня утопает в мягкой чавкающей плоти древнего, как лица богов, зверя Корс Малтраэт. Топь топей, чрево чрев.

— Мама…

Шестеро. У нее их осталось шестеро. Одного пришлось отдать трясине, дабы упоить местного духа. Она короновала сына венцом из болотной ряски, уложила в глинистую колыбель и наказала крепко заснуть. Спи, мальчик, рыжий рассвет, спи сном снов…Придется стереть его из памяти или навеки запечатлеть в ней.

Самый старший несмело цеплялся за ее плечо.

— Куда мы идем?

Она молчала с того момента, как римский клинок, похожий на длинный лепесток ядовитого цветка, вырезал сердце из груди ее мужа. Губы склеил горький сок омелы. Если разомкнуть их, то лишь с кровью.

— Когда мы уже остановимся, мама?..

Может статься, никогда. Может статься, мы и сами станем плотью Корс Малтраэт, может статься, просто сгнием богу на радость. Злому богу, который все громче поет в ее ушах по мере того, как они с детьми приближаются к священной роще, обители друидов. Инис Мон, Тенистый остров. Земля, где она оставила свои корни. Может, бог покарал ее за это? Если бы избранная не покинула родной остров, ведомая любовью, эта земля и болота не утонули бы в крови всех, кого она знала. Если бы избранная осталась здесь, то смогла бы защитить их от римских ублюдков. Если бы она осталась и исполнила свой долг, то никогда не увидела бы его смерть.

Спой мне о своей боли, дитя лесной крови.

«Дай мне тропу, и я спою, я тебе спою».

Сверток в ее руках зашелся плачем, пришлось остановиться и накормить его. Опершись на гнилой остов черной ольхи, избранная прижала куль к груди, и маленький голодный рот быстро нашел, что искал. Остальные ее сыновья терпеливо ждали. Уставшие, чумазые, голодные. Она должна думать о них. Но может думать только о своей боли, глубокой, как рана от римского клинка.

«Дай мне тропу…»

Легким был твой шаг прочь из родных земель, будет ли путь назад столь же прост?

«Я готова к наказанию, молю, Отец Жатвы! Пощади детей…»

Ветер разнес по топям мшисто-мягкий смех, сыновья тревожно вскинули головы.

— Что это?..

— Кто это?..

— Мама?..

Тропа в заповедные земли расстелилась сквозь топи зеленым густым ковром из сочных трав и гигантских цветов не этого мира. Когда избранная ступила на нее, ковер прошили иглы терна, исколов ей до крови ступни.

Иди, дитя, иди, принимая кару, отдавая сок своих жил…

И она шла по мягкому ковру, и острые зубья глодали каждый ее шаг, но боль от римского клинка все еще была сильней. Тропа кончилась, едва начавшись. Тропа привела их к роще, сожженной, разграбленной, усеянной телами в светлых одеждах, как вспаханное поле — ячменем. Мертвое поле, что больше никогда не даст ростков. Оскверненное. По ее вине.

Она не стала искать тело отца. Избранная и без того знала, что он первый среди прочих отдал свою жизнь Отцу Жатвы, чтобы Великий дух изгнал врага со священных земель севера именем Андрасты, Кернунна, Тевтата, Луга… всех богов, каких они знали. Но Великий дух молчал. И это тоже была ее вина.

Вернулось, блудное дитя… вот и цена твоему упрямству, смотри…

Жестокий смех всколыхнул мясистые листья на старинном широком дубе. Единственном, что не сгорел в священной роще, вместе с остальными. Он напился жертвенной крови, он цвел в неурочный час, он смеялся над нею и ее горем. Избранная с криком разомкнула губы. Никто не будет смеяться над дочерью мудрого Гвейра. Даже ее хозяин.

— Ты говорил, что я рождена для любви! Я любила!

— Для моей любви, дитя. Для любви бога, а не смертного.

— Но я… я любила…

— Песнь крови, гари и ярости, сладкая песнь боли…

Ветви дуба опустились к ней как две гибкие древесные ладони, сомкнули в полных густой зелени лапах ее плечи, росистые листья лизали кожу, а другой язык, шершавый, как у лесной кошки, зализывал рану на ее сердце, корку запекшейся боли.

— Хочешь отдать ее? Я могу забрать, дитя… Навсегда.

— Забери боль, Отец Жатвы… хочу забыть ее вкус…

— Ты хочешь лишь этого, дитя? — Голос бога щекотал ухо.

— Мести! Хочу мести…

— Только мести? — Поцелуй бога клеймом запекся на шее.

— Силы! Хочу твоей силы…

— Хочешь силы? — Любовь бога жгла губы горячим медом.

— Власти… власти!

— Да будет так, дитя… но что ты готова за это отдать?

Избранная посмотрела на кулек в своих руках, раскрыла его и заглянула в лицо мальчика, так остро похожего на него. Тот же добрый, любящий взгляд… Придется стереть его из памяти или навеки запечатлеть в ней.