Пираты: до встречи в Париже

59

Освобождение.

Конец ноября 1672 года. Бастилия.

Доменик стоял посреди пыточной камеры. Стоял, не двигаясь, года. Закрыв глаза, только бы не видеть мучителей. Сжав зубы – только бы не издать звук, который бы выдал его истинное состояние.

Века ему не позволяли двигаться, не давали спать, есть, говорить. Они лишали его всего. Он слышал приказ: не должно остаться телесных повреждений. Пытки закончились, чтобы смениться чем-то более ужасным. Природная выносливость позволяла держаться. Но он чувствовал, как остатки сил упрямым ручейком вытекают из истерзанного тела, гарантируя, что вскоре он рухнет, как подпиленное дерево, к их ногам. Черт побери, никогда!

Он не обратил внимания, как его мучители изумленно переглянулись, не почувствовал, как свежий, но робкий сквознячок прошелся по полу в момент открытия двери, не слышал короткие приветствия.

Лермон замер на пороге, не веря собственным глазам. В нем постепенно просыпалась заглушенная ярость. Он резко обернулся к остановившемуся посреди него Бательеру. Готье промолчал.

Мишель не узнавал в том человеке, которого видел, своего брата. Месяц назад он выглядел по-другому. Сейчас он уже мало походил на человека. Бледный до белизны, со всклоченными странного вида волосами, с запекшимся на левой скуле кровавым нечто. Доменик держался из последних сил, отчаянно сжав кулаки.

Заключенный всего на мгновение открыл глаза. Он увидел брата. Или ему показалось, что увидел, но тело больше не имело сил стоять: граф рухнул.

Никогда до… и никогда после Лермон не видел брата в таком состоянии. Чуть повернув голову, он послал Бательеру слишком жгучий и красноречивый взгляд, заставивший полицейского надменно вздернуть подбородок. Готье отдал приказ помочь герцогу перенести бывшего заключенного в карету, не лишив себя удовольствия пообещать, что будет следить и за Лермоном, и за его неожиданно появившимся братцем.

Мишель это проигнорировал, прекрасно понимая, что его острая неприязнь к графу даст тому лишний повод для подозрений.

Памира не смогла помочь. Герцог добился освобождения сам. Но он теперь должен был покинуть Париж. Может, не на один месяц. Единственный способ доказать лишний раз невиновность Доменика и снискать расположение Людовика Четырнадцатого - привести в столицу Камбале. Оставалось надеяться, что Злой Гений привезет его к брату… И тогда Сант’Арренцо сможет его удержать.

Али встретил герцога с графом в холле. Времени на удивление неожиданному появлению пропавшего несколько месяцев назад доктора и на расспросы не было. Лермон лишь кивнул и позволил арабу помочь ему донести брата до спальни. Потом оставил их одних. Он обладал знаниями, помогающими при боевых ранениях. Но всегда полностью доверял опыту Али.

Он позже расспросит, где тот пропадал. И как оказался в Париже. Сейчас значительно важнее было состояние Доменика.

Король «подарил» воскресшему из мертвых герцогу два дня, чтобы убедиться, что освобожденный Тореаль может остаться в одиночестве. Потом Лермон должен был уехать, иначе у них снова возникнут неприятности. Его положение было более чем шатким. Людовик делал вид, что верит ему, Бательер даже не удосуживался натянуть на лицо маску доверия. А если полицейский начеку, он обязательно постарается изменить и королевскую позицию. А это уже опасно: у Фаратона с Францией конфликтов особых не было, но и другом его не считали. Открыть личность известного пирата – опасная идея. Пусть он и собрался уйти со Средиземного моря, уступить его брату. Но…

Али нашел Лермона спящим в кресле. Герцог был не менее бледен, чем его брат. Жесткая складка залегла в уголках его губ, казалось, что он просто закрыл глаза во время сложного разговора.

Доктор сел напротив него, не спеша будить. Он прекрасно понимал, что разговор предстоит неприятный и долгий… Вряд ли Фаратону будет легко принять, что его единственный друг, его врач, был никем иным, как человеком Виразона. Али не шпионил. Но мягкими советами он не позволял пирату вступить на путь открытого противостояния «Черной пантере» и ее флоту.

Он смотрел на Мишеля, как на сына. Почти так же, как в свое время смотрел на Виразона. И что-то давило в груди.