Пираты: к чему приводит Измена

Глава восьмидесятая

Фаратон сидел за столом, держа в руке письмо, но уже не обращал на него внимания. Мысли пирата были заняты совсем другим. Теперь море было убеждено, что он погиб. Можно попытаться извлечь из этого какую-то выгоду. Но… О какой выгоде может идти речь, если так глупо сложил голову один из его людей? А другой оказался в плену – и еще предстояло придумать, каким образом его оттуда вызволять. Анри-Мишель с размаху прижал скомканный листок бумаги ладонью к столу. Зачем он попросил итальянца заменить его?

Фаратон со злостью сжал руку в кулак, снова ударив им по столешнице. Диана. Из-за нее. Только из-за нее. После той ночи двойного бегства он не мог думать ни о ком, кроме нее. Чем она его так задела? Ну не влюбился же он!.. Возбужденное сознание не позволило проникнуть светлому образу Дианы в сегодняшний день. Пират закрыл глаза, призывая себя к спокойствию. Диана – это самая меньшая проблема по сравнению со всем остальным. Ее даже не нужно решать.

Но он остался на острове, не сумев покинуть Осирис. И прикрываясь некой миссией… Да, он многое узнал, оставаясь в тени, но - и вместо него был убит Франческо. «Значит, так было суждено», – апатично отметил пират про себя.

Пожалуй, лучше не думать об этой ошибке судьбы, жертвой которой стал матрос – это было слишком тяжело и бесполезно. Хотя, может быть, это слишком громко сказано: тяжело; в среде пиратов жизнь ставили очень невысоко, порой ее можно было купить и продать за пару пистолей. Морским разбойникам было наплевать на их собственную жизнь, ведь она подвергалась опасности по десять раз на дню. Пираты всегда жили настоящим, не задумываясь о прошлом и будущем: что стоит завтрашний день, если можно насладиться радостями сегодняшнего? А какое значение для них имела смерть «товарища по ремеслу»? Нулевое.

Несмотря на высокое происхождение, Лермон был пиратом. Он стал таковым, хотя еще и не опустился до полузвериного образа жизни многих корсаров. Смерть Франческо Селиани не расстроила его, а, скорее, озадачила. И вряд ли кто-то вправе обвинять его в бессердечности: он не остался равнодушным, что подтверждала минутная вспышка гнева; но, будь он мягче, он бы не стал тем, кем его знало море. Привыкнув хладнокровно оценивать события, Фаратон посмотрел на произошедшее несколько с другой стороны. Во-первых, всеобщая уверенность в том, что он погиб, открывала перед ним некоторые любопытные перспективы. «Воскреснув», он застанет врасплох своих врагов, и действовать против них станет легче... Просто надо воспользоваться сложившейся ситуацией и выжать из нее все возможные плюсы. Это делать пират умел. А во-вторых... Франческо был потрясающим фехтовальщиком, почти равным по уровню самому Фаратону, кроме того, он прекрасно стрелял, владел практическими всеми видами оружия, которое было в ходу у пиратов. Как же должен был Виразон фехтовать, стрелять (или что он там делал?!), чтобы убить итальянца? В какой-то момент Мишелю стало не по себе.

Пират провел рукой по волосам и встал, машинально взяв в руки письмо, хотя мысли его были слишком далеки от этого несчастного листка бумаги, которому, быть может, еще придется сыграть какую-нибудь роль в трагикомедии его жизни. Но это будет не раньше, чем Анри дочитает письмо, а он, похоже, делать этого не собирался. Высокий, подтянутый, он застыл посреди комнаты, устремив черный задумчивый взгляд далеко за распахнутое окно.

Да, наверное, Октавиус был прав в чем-то: Фаратону сейчас было необходимо вернуться в деревню и успокоить островитян. А потом... потом он решит, что делать дальше. Сказав себе, что появится в деревне завтра днем, Фаратон с видом какой-то отрешенной меланхолии, близкой к равнодушию, взглянул на письмо.

«... все пути ведут к Виразону. Надо искать в его окружении...»

Мишель вздрогнул от неожиданности, но, быстро взяв себя в руки, присел на край стола, намереваясь прочитать письмо с начала и до конца, чтобы понять к чему эти строки о Виразоне. И что (или кого) именно надо искать среди приверженцев последнего.

«Здравствуйте, герцог!

Простите, что задержала вашего сокола, но я должна была многое обдумать, прежде чем решиться написать вам ответ. Ведь, согласитесь со мной, не каждый день получаешь послания от человека, которого уже пять лет считала мертвым. Вы лишь смутно намекнули мне на то, где вы и как вам удалось выжить, а я не буду задавать вам вопросы относительно вашего тайного существования в месте, мне неизвестном...»

С какой-то насмешливой презрительностью скользнул он взглядом по строкам, написанным крупным, до оскомины на зубах одинаково круглым почерком Луизы, его сестры. Он уже читал начало письма. Еще на поляне перед появлением наместника. Сейчас бывшая мадемуазель де Лермон замысловато выражаясь, начнет охать по тому поводу, что «не имеет возможности разорвать свое сердце надвое, подарив каждому из них по части». Она сожалела, что ее любимый брат за что-то ненавидит обожаемого ею мужа. И прочее, и прочее.