Пираты Великого Новгорода. (1). Сокровища Тёмных альвов

3 (1). Гонец саврасого отлива

Очередная затея Марфы взбудоражила нервишки Совету Господ, подняла их дыбом, как непокорные волосы. Выход хлыновцев на русло войны пусть и не грозил войной самому Нову Городу, но обещал большое напряжение его казне, что для зрелых-переспелых собирателей богатств с полным букетом сердечных болезней почти означало вечный покой. Впрочем, ещё оставалась надежда на то, что хлыновцы сами сумеют себя обеспечить. Такая возможность чуть успокоила, на майской погоде нервишки снова улеглись и стали покладистыми и шелковистыми, точно мысль о том, что умирать на войне придётся кому-то другому.

Денёк был светел. Ветерок шуршал о приближении к Новгороду богатых караванов. Солнце приглядывало за молодыми ростками вдоль дорог, а синее небо – за куполами, крышами и площадями. Хорошо жить на свете-то, дивно!

Распахнув шубу, Матвей Анциферович сошёл с крыльца палат в компании шести коллег из боярского Совета. Его слегка потряхивало от перенапряжения нервов, однако он всё равно был доволен ходом сегодняшних дел: не имея иных вариантов обуздать Магнуса, Марфа была вынуждена признать его идею с молодыми людьми Хлынова лучшей, а не имея иных вариантов тайно доставить хлыновцам письмо, она была вынуждена принять его участие, хотя из-за ревности к его прежним заслугам крайне неохотно позволяла ему проявлять себя в делах государства.

К тысяцкому подали упряжку. Он поставил сафьяновый сапог на одну ступеньку ближе к ней, но притормозил, сощурившись в сторону городских ворот. Там, на мосту через Волхов, вздыбился шум между людьми и телегами. Как оказалось, шумели купцы, не пожелавшие уступить друг другу дорогу, а потому ставшие преградой для всех остальных, кто двигался следом.

Одна повозка была опрокинута на бок, а лошадь во второй, сбитая с толку и не соображавшая, каких команд ей слушаться, топталась на месте, меся копытами грязь со всем, что в неё попáдало с повозки. Хозяин товара, по виду явно из пришлых, бушевал и ерепенился, требуя возместить ему убыток. Однако оппонент его, новгородец ФЕОФАН по прозванию «Загонщик», считал выставленную сумму завышенной, да и в принципе не соглашался платить ни копейки.

— Шелобаном тебе уплачу, желаешь? — накатывал он на соперника грудью, точно колесом. — Буду щедр – мало не покажется!

— Ты поговори! Я эти фрукты и ягоды за морем доставал, мзду платил, чтобы живым вернуться, покуда ты, болдырь, пустобрешием своим бараньим здеся торговал! Но, пошла, зараза, подавила всё!

— Ты, остолбень, не тронь кобылу! А то сам мне должен станешь!

Спор переходил в стадию острого конфликта, затягивался, и другие участники движения уже были не прочь в него вмешаться, чтобы как-то помочь разрешить его скорей:

— Эй, вы там, михрютки елдыжные[14] оба! Двигайте шустрей аль бросайтесь к ядрёне с моста, но освобождайте людям проход!
——————
[14] Болдырь – на древнем русском диалекте «надутый пузырь»; Остолбень – дурак; Михрютка – неуклюжий, неловкий; Елдыга – бранчливый.
——————
Однако ситуации это никак не помогало. Повозки купцов сшиблись так неловко, что разъехаться никак не могли, а ругань, суета и смятение лошадей вносили в беспорядок на мосту ещё бóльшую сумятицу.

Глядя на это издали, Матвей Анциферович поделился с коллегой, спускавшимся за спиной:

— Что происходит, Захарий Михайлович?

— А что происходит? — отозвался тот самый, который больше всех против его идеи возражал, и закинул ногу в свой парный экипаж.

— Да то, что скурвился народец. Аль не видишь? Сквалыжный стал да злючий. Щёлкает друг на дружу зубами, как волк.

— Не знаю, о чём ты говоришь, — сцедил Захарий Михайлович и быстро отвернулся, сделав вид, что не понял намёка.

— Я о том, — выдохнул тысяцкий, — что спокою в душах нет. То ли ревность, то ли зависть, а то ли рвение к излишествам заедает. Вона, глянь, как за монету упираются! А намедни у церкви Никиты один другого за куну убивал, другой на Козьмодомиановской за гривну[15] и вовсе извёл всё семейное поголовье. На Разваже – кровь. Днём ранее на Плотненской артельщики делили барыши – два трупа! А ещё назад седмицу псковичи в кости с грузинами сыграли – до сих пор игорную от мозгов отмываем. — Матвей Анциферович покачал головой: — И откуда только это взялось? М, Захарий Михалыч? Жадность, злоба. Ведь ещё год назад такого не было.
——————
[15] Куна – счётная, весовая и денежная единица на Руси. До начала XV века составляла 1/50 от гривны. Новгородская гривна – длинная серебряная палочка весом около 204 граммов. Имела наибольшее значение в денежном обращении. Изначально была распространена на северо-западе Руси, а с середины XIII века распространилась по всей территории русского государства.
——————
Оправляя шубные по́лы «старый» посадник недобро взглянул и сдвинул брови:

— Ты придуриваешься, али как? И ты на меня не поглядывай искоса – глаза сползут! Ты хоть и друг мне, Матвей, но во всём должен быть верный учёт и порядок! Когда твои добры-молодцы без нашего благословенья в диких долинах бедокурят – это их дело! Но когда по нашему соизволенью в большую политику мешаются – это, прости, разором попахивает. Тут, что волка в одну упряжку с собаками поставить: и не довезёт никуда, и санки перевернёт, и собак всех передавит! Ты думаешь, ты только своею головой рискуешь? Ты всеми нашими головами рискуешь!

— Ещё год назад ты бы так не сказал мне.

— Ну, год назад всё тише было. Год назад торговля какая буйная шла! Год назад куда сытее жилось, а сытый не дерётся. Ты сам заметил, человек сам не свой стал. А потому что ложки нет в руках у людей – вот они и хватаются за ножи!

— Куда же ложки подевались?

— Как – куда? Война отняла, а то ты не знаешь! Тысяцким Нову Городу служишь, а ни сном, ни духом, что война кругом, продохнуть некогда. И ты ещё одну, считай, подсунул! Эх, Матвей-Матвей...

Тот словно обиделся. Буркнул, глаза опустил: