Пираты Великого Новгорода. (1). Сокровища Тёмных альвов

1 (2). Пролог. Где-то под небом Эстляндии

По небу громыхало до самого позднего часа. Молнии терзали чёрное небо, как волки терзают вздутую тушу, но из неба не проливалось ни капли. Уже глубокой ночью, когда в безлунной темени и филин не разглядел бы собственных когтей, над полем брани там же, где-то в Эстляндии, появились две пары огоньков: иссиня-голубые те, что покрупнее, и по-кошачьи зелёные те, что помельче. Их свечение оставляло за собой лучистые следы, а следы растекались по рыхлой беспроглядности мягко, точно прослойка крема в торте между коржами. Высота, на которой они отстояли от земли, была примерно одинаковой, при этом зелёная пара огоньков была куда подвижней голубых и постоянно то опускалась ниже, то поднималась обратно, то поворачивала на сторону, то снова обращалась вперёд. Казалось, они, точно фонарики, что-то пронырливо ищут, ориентируясь в кромешной темноте легко, как ясным днём.

Но вот они остановились, дважды моргнули, и с их стороны послышался негромкий, но уверенный женский голос:

— О-хо-хох, Белёночек, напрасно я доверилась рунам. Нет здесь моего сына. А где он – я ума не приложу. Но я точно знаю, точно знаю, что он жив. И я чувствую, что ему очень худо. Что беда с ним, Белёночек, стряслась или стрясётся... Не будем тратить время зря – летим скорей дальше!

И вроде бы женский голос всё сказал, поставил восклицательную точку, но вдруг он начал отвечать, словно вступил в диалог, в котором голос оппонента только этой женщине и был слышен:

— Да, руны показали, что он должен быть тут, но тут его нет – почему ты споришь?.. Да – выходит, я ошиблась, ты доволен?.. Вот и я недовольная тоже – засим, полетели скорей, покуда наше недовольство разочарованием не стало. Чует он!.. Ну, кого, кого тут можно найти, когда ни следочка?! Ты такой чудной – поищем ещё, говорит! Я чую не хужей тебя, и я говорю, что нечего тут более искать... Тетёшкаемся попусту, хватит. Ливанёт сейчас и последние следы смоет. Всё, довольно, не спорь, летим и сверху будем глядеть.

Сквозь тучи прострелила гроза, и на землю хлынуло, наконец, как из водопада. Лужи набрались по щиколотку всего за несколько мгновений, уж и мечи в них потонули, а градины дождя всё яростней бились о грязь, втаптывая в неё тела поверженных и вымывая из неё улики преступления против честной битвы.

В чёрной густоте непогоды послышался шелест, будто гигантская птица раскрыла мокрые крылья и стряхивала с них воду, готовясь сорваться вверх. Два иссиня-голубых огонька расширились и обратились наверх, как вдруг приготовления были оборваны тяжёлым стоном, еле-еле поднявшимся от земли:

— Люба... Мила...

— Что это? — загорелась зелёная пара.

Стон повторился:

— Люба... милая моя...

— Где он, Белёночек, ты видишь?

Предсмертная агония выталкивала этот стон из неизвестной груди, чтобы скорей расчистить путь для исхода души в вековечные, небесные сферы. Судорожный хрип умирающего цеплялся за этот стон крючьями последних вздохов, словно пытался заткнуть им смертельную рану, но отлетающую душу удержать уже был не способен.

Зелёным огонькам стало ясно, что у них нет ни единого лишнего мгновения, ни одного дополнительного мига[6] – и они вспыхнули так, как вспыхивают глаза мастера, столкнувшегося с новой задачей. Под их лучики выдвинулись из темноты женские руки. Большие пальцы пробежались по подушечкам других – и тут же в ладонях образовались два аккуратных белых шарика, горевших ярко и неистребимо, искрившихся как будто чистым серебром. Они осветили узкое лицо по-кошачьи красивой женщины в измокшем капюшоне изумрудного цвета, а под ним, на земле – контуры мужского тела в лёгких доспехах.
——————
[6] 1 миг древнеславянской системы мер можно приравнять к 49*10-9 современной секунды, а 1 мгновение – к 1*10-4 секунды.
——————
Стон не прекращался:

— Любомилая моя... это ты?

— Нет, мой хороший, — ответила женщина с зелёными глазами, — я – СЕРАФИМА. И, поверь, это для тебя сейчас куда лучше.

Она села на колени и подвела ладони с белым светом ближе к лицу стонущего, чтобы рассмотреть его раны, но внезапно громыхнуло так, что от чёрного неба к чёрной земле сквозь чёрную ночь пробился белый ствол молнии и выбросил на все стороны свои кривые ветви. Огнеярая тень от них накрыла поляну – и Серафима в подробностях разглядела перепачканное дождевой грязью, обескровленное лицо молодого, девятнадцатилетнего воина с разодранной шеей. Она захлопотала, полная желания помочь, но вдруг замешкалась и взглянула внимательней, напрягая глаза.

Оставаясь на коленях, она продолжала смотреть на «хорошего», но смотрела уже без сочувствия и материнской ласки, как поначалу, а напряжённо, осмысливая что-то такое, что сильно её обеспокоило. Она словно передумала выручать его по какой-то очень существенной причине, ввергнувшей её в ступор. Она бы, наверно, так и сидела в задумчивости без движения, но за спиной живо моргнули голубые огоньки, и Серафима встрепенулась, поднялась на ноги, хлопком сомкнула ладони и, растерев в них световые пучки, стряхнула остатки магии прочь, как посудомойка стряхивает с рук лишнюю воду.

— Нет, Белёночек, — ответила она, — мы спасать его не будем... Не спорь! Мы спасать его не можем! И с собой мы его тоже не можем забрать... У меня здесь нет власти... Я вижу Тьму за ним. Вселенскую Тьму, что дышит копотью из огненного жерла. И Свет. Могучий Свет, которым дышит он сам. Чья сторона одолеет – этого мне видеть не дано. Но я вижу, что ему предначертан особенный путь. И на этом пути однажды возникнет шанс для моего сына.

А несчастный, потерявший возлюбленную где-то в закоулках предсмертных миражей, даже не подозревал, что ему уготована какая-то необыкновенная судьба с громким финалом то ли во Тьме, то ли во Свете. И Серафиму он не слушал. Он лишь смотрел закрытыми глазами на бесценный образ и стонал – тихо, чисто, по-детски безобидно, – погружаясь всё глубже и глубже в бесчувствие: