Пираты Великого Новгорода. (1). Сокровища Тёмных альвов

3 (2). Гонец саврасого отлива

— Тпр-ррр! — Савраска остановила и развернула коня прямо у сафьяновых сапог. — Я готова, отец!

Тысяцкий взял её коня под уздечку и выдохнул с таким прищуром, что невозможно было распознать, чего в нём больше – досады или родительского любования:

— Эх, прости нас мать, если она видит тебя сверху: не удалось мне одеть нашу дочь в женское платье.

— Отец! — оборвала Савраска надежды родителя, притомившись за восемнадцать лет до края от этих совершенно бессмысленных разговоров.

Ей нужен был свиток. Никакой болтовни и опеки. Только свиток – и она сделает дело. Лучше всех сделает и всем докажет. Но, мать-и-мачеха! Поперёк доказательств вновь и вновь становится отцовская забота! И хоть было между ней и Матвеем Анциферовичем детально всё обговорено и согласовано, однако ж в дикие дали к лихим молодцам любому отцу было бы боязно свою девочку вот так вот отпускать.

Папа канючил: 

— Савраска...

— Опять?

— Нет.

— Письмо, — потребовала та и протянула руку.

Мужчина в любом возрасте и в любом положении теряет от себя, когда вынужден навязывать свои чувства. Вот и высокочтимая фигура, прошедшая огонь и воду, как будто охилела:

— Уж больно опасный путь тебе предстоит, доченька! Возьми хоть пару из моей дружины. Да не для компании возьми – для охраны.

Савраска никого из дружины себе не хотела – она хотела только письмо. Письмо, мать-и-мачеха, свиток! И она ждала его, твёрдо вытянув руку. Тысяцкий же расставаться с письмом не спешил и всё упрашивал:

— Ну хоть парочку. 

Савраска закатила глаза: «Ну сколько ж можно!» – и сама выхватила из боярской ладони запечатанный семью тайнами рулон и с видом непреклонным, как сансара[19], стала поворачивать коня на дорогу.
——————
[19] Сансáра – в некоторых восточных и в древнеславянской философиях беспощадный круговорот бытия, бесконечная череда рождения, смерти и перерождения человека по итогам прожитых жизней.
——————
Отец немедленно сдался.

— Хорошо, хорошо, — сделал он примирительный жест руками и, волнуясь до дрожи в голосе, полез в карман, — возьми хотя бы это.

Новгородский тысяцкий достал и с ощущением последнего шанса протянул к ней бывший когда-то баснословно дорогим, а теперь просто старенький, ношеный и местами погнутый нательный крестик. Будто заранее предвидя реакцию дочери, он защебетал:

— Я знаю, ты этого не любишь, но прошу тебя, доченька, возьми.

Та не послала его вместе с крестиком к чертям только из большого уважения. Она молча смотрела на отца с коня сверху вниз и нетерпеливо похлопывала письмом по коленке.

Старик точно оправдывался:

— Так мне будет спокойней за тебя. — Матвей Анциферович не знал, что ещё он может добавить, какими ещё словами может попытаться убедить своенравную дочь, и признался: — Его носила твоя мама.

Ответом ему стало недоумение, переходящее в неистовую, женскую злость, бьющую словами наотмашь, как пощёчинами:

— Он у тебя?! А почему его с ней не похоронили??!

Тысяцкий робко сглотнул:

— Для тебя оставил, дочка.

Наездница раздвинула брови. Она слегка наклонилась, подавшись к отцу головой, и обрадованный он растянул шнурок, чтобы повесить крестик дочери на шею. Савраска же не думала на себя его надевать, а лишь взяла его в руку и убрала к себе во внутренние закрома.

— Лучше б ты для меня оставил мáму!

С гиканьем она пустила коня из города прочь, расталкивая крупом увальней в воротах. Те снова порастеряли шапки и снова с восхищением поклонились ей вслед.

Отцу же ничего не оставалось, кроме как выдохнуть и перекрестить её в спину, уповая на высшего заступника:

— Благослови тебя Господь, душа моя светлая Савраска. С божьей помощью да с материнским охранением одолеешь ты трудную дорогу...

«Старый» посадник Захарий Михайлович наблюдал за сценой из повозки. Он всё любовался пылом Савраски, всё соображал, глядя на её каштановую, непокрытую, как и приличествует свободной девушке, голову, лишь перехваченную по челу кожаной лентой с гремящими височными украшениями из серебра, махры и меха как оберег от злых сил. Ему также очень нравилась её особая манера тянуть косу от затылка, а не от верхних позвонков, как это всегда делали незамужние девушки.

— Бойкая девица! — крякнул он, наконец, подвернув усы над бородой, будто прихорошился. — Но Хлынова достичь – не на соседнюю улицу прогуляться: не страшно тебе, Матвей Анциферович, дочь-то было туда отправлять?

— А что делать, боярин? Сам видел – удержу на неё нет никакого. Не привязывать же к стойлу...

— А ты её замуж отдай.

— Да уж, — покачал тысяцкий головой. — Отдай...

Коллеге же явно понравилась собственная мысль – и он её продолжил:

— А что! За моего Семёна!

Матвей Анциферович отозвался с большим недоверием:

— Никак шутишь, Захар?

— Отдай, боярин, благодарен буду.

Тысяцкий был бы рад пристроить дочку «по-людски», но обмануть давнишнего приятеля напрасным обещанием не мог:

— Отдал бы – так ведь не пойдёт. А силком затащим – через месяц будешь благодарности сулить, чтобы обратно забрал.

— Да брось ты, Матвей, — мирно хихикнул Захарий Михайлович. — Не пойдёт! Не отдашь – вот и не пойдёт. Известно, что ты от московского Князя сватов дожидаешься.

Матвей Анциферович резко удивился:

— Кто дожидается? Я?

— А то кто ж – я, что ль? У меня – сын.

— И откуда слыхал?

— Говорят.

— И кто говорит?

Захарий Михайлович многозначительно пожал плечами:

— Люди.

Если уж люди заговорили – оправдываться поздно. С людьми всегда так: пусть и нет греха на тебе, а чем больше защищаешься – тем больше виноват. Проще отступиться.

— Уж сколько говорил с нею, строгача давал даже. А, — махнул старый отец рукой на свои усилия. — Хоть кол на голове теши! Кстати, мысль неплохая, Захарий Михайлович, спасибо за подачу. Союз с московским князем, ежели бы таковой состоялся, был бы куда полезнее раздора! Торжок бы миром вернули. И вообще, одной войной было б меньше, а?