Пираты Великого Новгорода. (1). Сокровища Тёмных альвов

4 (1). Тайный замысел Москвы

Москва...

Что можно сказать про Москву?..

Это позже, много позже её именем отзовётся столько поэтических творений, а в те времена Москва не значила для русского сердца почти ничего. Ни тебе плодовых изобилий, чтобы радоваться жизни, ни тёплого тебе приюта, чтобы отдыхать душой. Слишком молода она была ещё и ничтожна, чтобы походить на Третий Рим, которым так пыжилась стать. Возможно, Кремль поражал кого-нибудь своей дубовой мощью, и восхищали белизной известняковые соборы, но, пожалуй, больше она ничем не выделялась ни перед истинно стольным Владимиром, ни перед самодержавной Тверью, ни перед дерзкой Рязанью, ни даже перед Суздалем, из колыбели которого возникла. Те боролись за первенство среди равных и Москву бы, вероятно, вообще не замечали, если б не её огромное напряжение экономических и политических сил, которое в итоге оказалось чувствительным не только для вышеперечисленных гордецов, но и для Великого Новгорода тоже.

Тревожные звоночки для соперников звенели, не переставая: то Москва чьи-нибудь земли прихватит, то в ордынской ставке кого-нибудь оговорит. Но самым тяжёлым набатом бумкнула весть о том, что Москва сманила к себе из Владимира не что-нибудь там, а Первый престол – кафедру Митрополита. И тогда не Тверь, не Суздаль, не Рязань, а именно Москва назвалась Первопрестольной. А где Божий ставленник, там и Божья благодать – так рассуждали в народе, и Москва потихонечку стала заполняться. От перенаселения она тогда ещё не пухла, свободной земли было вокруг, хоть заешься, а каждое новое хозяйство – это плюсик в казну, и московские власти принимали приезжих с довольным потиранием ладошек.

Жить и богатеть на Москве стало удобно и легко, хотя по-прежнему и довольно опасно: что если снова нагрянут монгольские орды? В Москве не спастись! Та же Тверь куда сильней защищена ландшафтом, да и по военной мощи Москва ей не чета, а уж что касается расположения торговых путей и величины финансовых потоков, то тут Москве и вовсе нечем было соседке ответить. Может быть, потому москвичи прилагали все старания, чтобы успеть: успеть нажить, успеть потратить, успеть урвать от жизни удовольствия – и толстели они, и богатели, и бурели быстрее тверичей.

Тверских князей и бояр всё это ужасно бесило. Они били Москву на стыке границ, а после бились лбами перед ордынскими ханами за справедливость, указывая на то, как ущербна Москва и как недостойна она править другими. Но в правоте их слов крылась их же беда: слишком могущественна была Тверь, чтобы укреплять её ещё и положением столицы – потому ханы и подсовывали ярлык[20] на Великое княжение Москве иногда даже в обход лествичного права[21]. Москва этим пользовалась и, потрясая ярлычком, тянула из «других» серебряные соки. Сильно-то жиреть на этих соках Орда всё равно не позволяла, но какой-никакой калитóй Москва обзавелась и со временем стала вровень сначала с Рязанью, а после с Владимиром и даже на Тверь стала поглядывать свысока.
——————
[20] Ярлык ханский – неоспоримый юридический документ, который выдавался монгольскими ханами как официальное подтверждение права подчинённых им правителей управлять определённой территорией в рамках Великой монгольской империи. В период золотоордынского владычества русские князья получали ярлыки на Великое или удельное княжение. Ярлыки писались чёрными чернилами на листах в 20 см шириной и до 1,5 м длиной. Отдельные фрагменты выделялись красными и золотыми чернилами.
[21] Лествичное право – обычай княжеского престолонаследия на Руси, сформулированный Ярославом Мудрым, согласно которому все Рюриковичи считались братьями, а страна – их общим достоянием. Главный престол занимал старший из них. По мере смены главного князя все прочие переезжали по старшинству из менее значимых городов в более значимые, двигаясь, таким образом, как бы по лестнице (лествице). Такой же порядок существовал и внутри отдельных княжеств, на которых распалась Киевская Русь.
——————
С тех пор ярлыки, конечно, перепадали Твери, но ненадолго и с той лишь целью, чтобы, стравив её с Москвой, ослабить обеих. Прямолинейная Тверь хирела, Москва же ухитрялась благоденствовать. Всё, чего она не умела, старалась перенять, а чего не имела – старалась прибрать: ремесленников, торговые законы, народные обычаи и даже сам народ, бежавший сюда из соседних княжеств под гарантию свободы от податей в первые несколько лет становления хозяйства.

Гарантом благоденствия московских людей являлся сам Великий Князь. В то время, когда Бурый конь Савраски уже рвал на скорости узду, в его тронном кресле, закинув ногу на подлокотник, развалился придворный скоморох МИТЬКА по прозвищу «Дурачок». Листая книгу, Митька свободной рукой почесывал темя под дорогой атласной шапкой с соболиным околышем и золотыми медальонами – снятой, как видно, с кое-кого постарше.

Митька был неместным, понаехавшим в Первопрестольную с Севера, потому к московским порядкам пиетета не питал. Это был симпатичный, в целом, малый, с голубыми, как озёра родины, глазами, но горбоносый и бледный, каким остался после отцовских тумаков и недоеданий за одним столом со старшими братьями. Вроде и муж о двадцати пяти годах, а был недоростком, узким в плечах – так, что даже кафтан с расширенным верхом не мог этого исправить. К Князю в любимчики он попал случайно. Бежав из дома из-за несоответствия отцовским стандартам качества, спутался с лесными татями, пробыл у них с годик, покуролесил, а двенадцать лет назад не выдержал и сдал их с потрохами и со всем добром проезжему посольству из Москвы, которому измыслил басню о похищении и удержании себя, несчастного, в пленниках. Великий Князь, конечно, это враньё легко распознал, но исключительное умение Митьки стругать и вешать на уши лапшу обещало ему в дальнейшем много государственных выгод, хотя дурить с самим Князем Митька не позволял себе больше никогда.

Положенной шутам раскраски и колпака с тремя хвостами московский скоморох не носил. Не нравилось ему, видите ли, «выглядеть ослом», и даже Князь не мог его к этому принудить. Хоть и наказывал – да всё без толку: с детства привыкшему к побоям Митьке были эти побои, как с гуся вода. И Князю проще было махнуть рукой и заказать Дураку боярское платье, чем давить за такой пустяк и прибить ненароком единственного честного при дворе человека.