Пираты Великого Новгорода. (6). Пресветлый демон Биармии

33 (2). Комбинация Хана

Хан закончил, как оперный солист, что отгремел арию и распрямился, ожидая рукоплесканий. Но если Ордынец чем и захлопал, то это лишь глазами. Не поверив услышанному, он переспросил, упирая на каждое слово:

— Это что же, Великий Хан, получается: Золотая Баба тебе была не нужна?

— Я тебя умоляю! — отмахнулся повелитель. — Что она может дать мне такого, чем я сам не в состоянии себя обеспечить? Лишняя морока только. Как всегда с этими бабами, впрочем.

— И за то, что тебе не было нужно, ты бросил меня и моих людей на железные стрелы и клинки новгородцев?!

— Напротив, Джучид, напротив. Там ты добыл для меня нечто очень важное. А именно – подтверждение того, что Золота Баба по-прежнему хранится у Анфала. Это значит, что дело движется туда, куда мне надо.

— Но я... — От возмущения у Ордынца пересохло в горле. — Я пошёл на преступную низость ради этого. Я чуть не поднял руку на Великого Князя, носителя твоего ярлыка. Я угрожал ему нашествием, если Золотая Баба к тебе не вернётся, а она тебе вовсе была не нужна?!

Хан задумался и потеребил бородку:

— Это нехорошо.

— Это очень нехорошо! — раздул ноздри Ордынец.

— Носитель ярлыка неприкосновенен.

— Да!

— Любая угроза в его адрес роняет тень на самого хана.

— Вот именно!

Хан обернулся к советникам, но те попрятали глаза, как школьники, чтобы их не спросили, и Хан принял решение единолично. Потяжелевшим голосом он проговорил:

— Что ж, придётся спасти твою честь. Мы исполним обещание, данное тобой Князю. Уничтожив Новгород, мы на обратном пути на Москву повернём, в каждый сундучок заглянем, в каждый погреб – проверим, как бедствуют московиты под ордынским-то ярлыком!

Смех тонкий, резкий, что скрежет пилы о деревянную чурку, раскромсал на мелкие кусочки загустевший от напряжения воздух. Поначалу Хан смеялся один. Чуть погодя к нему присоединились советники, родственники и нукеры. Попискивали в рукава многочисленные жёны. Никто из них ничем не рисковал – поход сперва на Новгород, а потом на Москву казался им увеселительной прогулкой, за которой они будут наблюдать из окон дворца. Но вся их скачущая, кривляющаяся беспечность была раздавлена в кашу суровыми перекатами с царевичьего языка.

— Орда теперь это не та варварская степь, что прежде, — жёстко сказал он, надавив на Хана взглядом исподлобья. — Орда – это современное государство, с ним даже Папская империя сношения имеет. Власть хана – да будет она тверда и нерушима – уважают все монархи мира, а хана почитают как правителя могучего и справедливого. Они преклоняют пред тобою колена и подносят богатые дары, но ожидают, что ты защитишь верноподданных своих от беззакония и просто так, по прихоти своей, тумены на них направить не можешь!

Наблюдатели затаили дыхание: всунуть голову в пасть крокодилу было в половину не так опасно, как, стоя к Хану лицом, говорить ему, что он может, а, главное, чего он нé может. Если уж и после такого с Ордынцем прямо здесь ничего не случится, значит, мир изменился, а они не заметили – как.

Хан слез с трона, вплотную приблизился к царевичу и оценивающе повёл носом у его подбородка:

— А ты не так глуп, Джучид. Куда умней, чем мои советники... о тебе говорили. В самую косточку лупишь. — Он улыбнулся и пожал ему плечо, признав за ровню. — Эта мировая дипломатия, как червяк в печёнках, шайтан её забери... Я согласен с тобой, время стремительных завоеваний прошло, для войны сейчас требуется веская причина. Эх, и снова задачка, как репей в заднице – не выдавить, не вынуть! Но у меня уже готово решение: кара за смерть ордынского царевича.

— Как – царевича? — выпучил Ордынец глаза и задышал, переволновавшись за братьев. — Кто погиб? Когда?!

— Ты. Две седмицы назад. Где-то на Вятке, как я теперь понимаю.

Ордынец пошатнулся и впервые за весь разговор сошёл с места:

— Но... Да как же так, повелитель? Вот же я! Поверь глазам своим! Живой стою перед тобою!

Хан махнул в его сторону рукой, как на какой-то пустяк, и, снова усевшись на трон, добавил:

— Никто об этом, кроме нас, не знает. Твой отряд разбили? Разбили. Полонили тебя? Полонили. В речку кинули? Кинули. Поверь мне, Джучид, во всех летописях – от Саксонии до Ирана – напротив твоего имени теперь поставлена жирная точка. Для достоверности мы поминальную по тебе во всех храмах прикажем отслужить.

Хан подал знак – и в следующую секунду его чашка наполнилась кумысом. Кумыс подали и Ордынцу, и тот даже принял его машинально, но так и застыл с чашкой в ладони. В голове у него словно бочка пороха взорвалась, и огненный дым в его воображении поглотил всю русскую землю, по которой раньше стелились раздольные, так полюбившиеся ему, песни и сказания гусляров...

— За простого монгола, — прихлебнул Хан и откинулся на спинку, — Русь целым селением платит. А за царевича мы хоть всю её потопчем и пожжём – никто не удивится.

Ах ты, пенистый кумыс, освежающий и расслабляющий одновременно, на вкус немного кислый, но и сладковатый, терпкий, кусачий слегка, как перчёное пиво, любимый с молодых лет – так приятно насладиться тобой в конце дня после хорошей беседы и удачно сложенных дел! Так приятно скрепить тобой родовые узы!.. Если бы только эти узы не рвались, как бечёвка, в самом перетёртом месте.

— Но это... — вытолкнул Ордынец слова с железным скрипом из глубины пересохшего горла. — Это же бесчестно.

Золотая чашка грохнулась к подножию трона.

— Что ты сказал?

— Я сказал, что это ложь, а ложь есть бесчестие творящего её!

Хан поднялся на ноги и угрожающе выставил на Ордынца указательный палец:

— У тебя, царевич, язык разболтался, как без костей. Придержи-ка его за зубами. Ты, видать, не знаешь, как мягкое тело царевичей на четыре стороны рвётся – очень не хочется, чтобы узнал. Ишь ты, чести меня вздумал учить – меня, чингизида!

— Я тоже чингизид! Ты моим именем намерился беззаконие чинить – и нет под Вечным Небом силы, способной заставить меня с этим примириться!