Пираты Великого Новгорода. (6). Пресветлый демон Биармии

34 (1). Работорговец

На холодном ветру, упёршись в землю всеми четырьмя колёсами, стояла деревянная клетка. Но не для птицы клетка, не для зверя – для людей. Высокая, с крупными прогалами, железной обивкой по углам и железными скобами в местах крепления жердей, слегка кренясь вправо, она поскрипывала, как ворчливая старуха, от длительных непосильных нагрузок. Перед ней выстроилась в ряд группа из четырёх всадников – подсушенных солнцем мужчин в южных одеждах и с мешками походного скарба на сёдлах.

Приструнив коней, все они терпеливо ожидали распоряжений от того, кто высился впереди них на жеребце молочной масти, покрытом по спине зелёным бархатом. Это был тучный господин сильно за сорок, замотанный в цветные шелка, с грубой, как металлическая стружка, бородой и густым, словно краской положенным, загаром. РАБОТОРГОВЕЦ прибыл к новгородской заставе, как было оговорено в почте, и почти без опозданий. Никто не предупредил его, что сделка отменяется, и он явился сюда лично, хотя был далеко уже не мальчик и давно ленился совершать переходы длиннее, чем от дивана до нужника, а по всем направлениям от Каффы[1] вместо себя посылал шерстить специально обученных людей с расширенным набором полномочий.

Одного из таких специалистов Работорговец отправил разведать по заставе и теперь ждал его возвращения, нервно теребя изумрудные костяшки чёток в пухленьких, обряженных кольцами пальцах. Приученный с первого взгляда без ошибки оценивать в дирхемах[2] всё, к чему только можно было прикоснуться, он укрыл глаза чёрными бровями и напряжённо подсчитывал, во сколько ему может обойтись злая шутка «этих идиотов», с которыми он никогда не стал бы связываться, если б не ключевое слово «Пава».
------------------
[1] Каффа (Кафа) – ныне Феодосия, город в Крыму на Черноморском побережье, один из крупнейших рабовладельческих рынков Средних веков.
[2] Дирхем – арабская монета, в Средние века имевшая свободное хождение по Европе и Азии и служившая по сути главной резервной валютой континента.
-------------------
На голове его сидел убор из длинного отрезка ткани замотанного по кругу наподобие полотенца, при этом один конец свободно болтался ниже подбородка, чтобы в нужный момент прикрыть лицевые отверстия от песчаной бури. Но это в засушливой степи. Или в выжженной пустыни. Здесь же прикрываться не было нужды. Не только из-за климата или ландшафта. Здесь ты, вообще, хоть с голым задом бегай с голым передом наперегонки – такое у Работорговца было чувство, что никто не увидит.

Наконец уполномоченный вернулся, остановил коня и доложил с недоумением вместо подробностей:

— Глухо.

— Да ну!

— Уже и в голос звал – хоть бы кто ответил. Как в пустоши.

Работорговец засомневался:

— И что, с ворот тоже голосу никто не подал?

— Никто.

— Быть такого не может. Это же пограничная застава, а не расхищенный курган. На воротах заставы всегда кто-то есть. Они могли затаиться от тебя, но они сидят там, ДЖАФАР, обязательно. Ты плохо смотрел, проводи меня – я сам хочу проверить.

Немного уязвлённый тем, что его нюху и слуху не доверяют, Джафар косо поклонился, развернул коня и повёл его обратно к крепости, предваряя путь патрона неторопливым цокотом копыт. Следом за Работорговцем двинулась и вся группа вооружённого эскорта, прикрывая его с тыла.

За стеной они провели целый час, а может быть, дольше, но Работорговец лишь тогда убедился, что застава действительно безлюдна, когда лично обнюхал все закоулки; когда своими глазами увидел, что все, чьим именем он был приглашён сюда на сделку, лежали мёртвые под слоем вялых от сытости мух.

— Пять дней... — с раздражением сглотнул он.

— Чего – пять дней? — прикрыл нос Джафар, стоявший рядом.

— Пять дней мы сюда добирались. Пять долбанных дней за чёртов ноль, пустышку, хрен собачий!

Его щёки дрожали, как у престарелого бульдога, в котором ещё не иссякла животная злость, но бодрости на то, чтобы гавкнуть хорошенько, уже не хватало. Он привык, что вместо него гавкали другие – Джафар, например. Джафар, однако же, не горячился.

— Это да, — закачал он головой, любуясь на рукоять ножа со львиной головой. — Но, с другой стороны, путь-то открыт. Окрестные земли теперь без присмотра – заходи, гостем будешь. Ха-ха. — Он рассмеялся, показав зубы крепкие, ровные и белые, словно выточенные из слоновой кости. — Можно было бы хорошенько поживиться в окрестных деревнях. М? Что скажешь, господин? В самом деле, не соскребать же золотишко с рук, если оно само к ним прилипло.

— Ты читаешь мои мысли, Джафар. Давай, — благословил Работорговец, — заслужили. Всё, что найдёте – ваше. — Приспешник ударил коня шпорами, но патрон окрикнул его на ходу: — Джафар! А всех, когó найдёте – мои...

* * *

— Не шуми же ты, ей-богу, — уговаривала мужа крестьянка, покачивая подвесную люльку в печном углу, — мальчонку разбудишь. Еле уложили.

По её ослабшему голосу, по утратившим проворство рукам и опустившимся носогубным складкам было видно, как тяжело ей даются последние ночи и дни, когда не только свои пять лбов обслуживать надо, но и за младенцем Павы и за самой Павой, укрытой шкурами в кладовке, приходится смотреть.

Рядом суетилась Манька, всегда готовая её подстраховать.

Подражая старшей сестре, под ногами постоянно вертелась и Понька. Она то с одного краю в люльку заглянет, проверит, то с другого посмотрит, пелёнку подоткнёт, то волосики поправит на лбу малыша, чтобы в глазки не лезли – важничала, словом.

За этой новой, увлекательной игрой девочки совсем забыли о прямых обязанностях, и это ужасно бесило отца. Кроме того, он был уже настолько измотан ночными истериками чужого дитяти, что срывался по любому поводу и к каждой мелочи придирался.

— Почему скотина не кормлена?!

— Кормлена, успокойся.

— В доме, как в хлеву!

— Вот только же начисто вымела – ты что?

— Не знаю! Грязно! Хрустит под ногами! Печь!..