Пираты Великого Новгорода. (6). Пресветлый демон Биармии

34 (2). Работорговец

Вслед за первым незнакомцем в горницу протиснулся второй – высокий, грузный, судя по надменности в глазах и количеству золотых украшений, очень значительный. За ним встали ещё два, помельче во всех смыслах, но молчаливые и крайне суровые.

Сенька сообразил, что эти двое есть охрана пузача и что она бессильна, пока толчётся за его спиной по ту сторону дверного проёма. Он подумал, что мог бы сейчас сбить с ног первого, а второму раскроить голову топором, как полено... нет, не мог бы – он дóлжен это сделать! Он должен упасти тятьку, врезав первому, и, пока не опомнилась охрана, уничтожить второго, иначе его родители, братья и сёстры окажутся вон в той клетке за окном, в которой уже сбились в кучку, как озябшие цыплята, несколько ему знакомых по деревне семей. Повозку с клеткой прикрывал возница впряжённой тягловой пары и ещё два боевых лиходея, занятых грабежом. Их добыча измерялась в баранах, поросятах и петухах. Они и лошадь, подаренную Павой, со двора увели, и нагрузили на неё всякого, и, вообще, были шустрые ребята, но они были тáм и для того, что сию минуту затеется в избе, опасности не представляли – значит, они с отцом их потом, как лисиц, передавят.

Он всё так верно рассчитал, но лишь одного не учёл: что это против медведя крестьянин с рогатиной хорош, коли дюжим уродился, а против воина он всё равно что ребёнок – хоть с рогатиной, хоть с боевым топором. Его исполненный героического самозабвения прыжок Джафар отбил, не покачнувшись, и больно перекрестил от лба до подбородка навершием сабли. Отца чужеземец вывел из драки, отправив под стол одним ударом ноги в основание грудины, а освободившееся острие упреждающе навёл на Федьку, блокируя даже мимолётную мысль о какой-нибудь глупости.

Всё, что Джафар тут в два движения исполнил, было настолько обыденным для незваных гостей, что они не то что комментарием, но междометием его не отметили. Сохраняя в лице неподвижность, Работорговец вышел в центр комнаты, оглядел сжавшееся от беззащитности пространство и обратился к старшей:

— Здесь все?

Та буквально потерялась от ответственности. Она долго металась глазами по углам, не находясь, в какой из них бежать, где прятаться и сказать ли про Паву или умолчать, а потом, если умолчать, вдвойне хлебнуть за попытку обмана, когда они всё равно найдут её под шкурами в кладовке. Её молчание длилось дольше, чем того требовало односложное «да» или «нет» – и Работорговец нахмурился:

— Я что, плохо говорю по-русски?

Напротив, на русском языке он изъяснялся отменно, как ещё на пяти языках, включая монгольский, арабский, персидский и латынь, но лёгкий аварский акцент в его произношении всё же присутствовал. А хозяйка не то чтобы его не понимала – она не понимала себя: почему она медлит в ситуации, когда от скорости движения слов на языке, быть может, зависит вся дальнейшая жизнь её детей. И лишь когда напряжение под потолком стало плотным настолько, что Джафар приготовился рассечь его на части по линии горла её старшего сына, она ответила:

— Все.

Муж её буквально молился о том, чтобы она сказала правду, но она взяла на себя смелость солгать – и он закрыл глаза с болью за семью, представив, чем ей это грозит. Дети тоже сдвинули на маму зрачки, испугавшись последствий. Тем не менее крестьянка повторила решительно и твёрдо:

— Здесь все.

Тут и Лукич проснулся, словно обеспокоенный тем, что его маму не посчитали. А мама в это самое время шевельнулась в кладовке под тремя слоями шкур и темноты. Сонно брякнуло рядом с мамой железо: всё, что было найдено крестьянами в повозке, доставившей воительницу обратно, они аккуратно сложили к ней под бочок, подальше от беды и от греха. Не то чтобы Пава вооружилась этим до зубов, но всё же меч, клевец, кинжал и сабля – неплохое подспорье для одинокой женщины с ребёнком на границе Запада и Востока.

Работорговец сделал Джафару знак не спешить и, глядя на люльку, задал вопрос:

— А этот чей?

Взрослые переглянулись. Муж молча умолял жену ничего не таить, и та ответила:

— Мой. — Но запнулась, передумала и быстро поправилась: — Наш!

Женщина старалась быть убедительной, однако Работорговец, соотнеся набор из младенца и трёхлетнего малыша с её возрастом, в столь неуёмную плодовитость на рубеже тридцати пяти годков не поверил.

— Джафар, обыщи дом, — повелел он, и сподручный пошёл по избе, заглядывая за каждую лавку и протыкая насквозь каждый мешок, в то время как земледельцев взяли на прицел сабель двое других.

Пава очнулась окончательно. Суть происходящего в горнице она уловила чётко и ясно: в мирный дом пришли с бедой воины, и дому нужна её защита. Но она была ещё слишком слаба, чтоб подниматься. Сотрясения, костные переломы, а, возможно, и разрыв органа какого-нибудь. У неё глазá-то хватило силёнок открыть лишь наполовину, из-под шкур уж ни за что не выбраться, а всё туда же – к рукояти тянется: сражаться, спасать, защищать...

Она не подавала звуков, но слышала крик своего малыша и чьи-то шаги. Шаги приближались к кладовке. Подошли к двери – дверь заскрипела. Младенческий крик с той стороны стал громче, стук же каблуков прекратился. В кистях Павы не было сил, но поднять оружие для неё в тот момент стало важнее, чем дышать. Пальцы с трудом, но замыкались на рукояти кинжала: успеют – она завоюет для своего мальчика свободу и жизнь, а не успеют – мальчик погибнет, и она, конечно, не будет жить тоже...

* * *

По приказу Работорговца два его прихлебателя начали исправно выволакивать крестьян из избы и забрасывать в клетку. Сперва взялись за мужичков – те оказались податливыми; сопротивление, пусть и бессмысленное, началось лишь тогда, когда принялись за баб.

Джафар давно был освобождён от грязной работы, так что эта визготня не касалась его и не трогала. Воплей, криков, слёзных молений и обморочных стонов он слышал-переслышал столько, что уже запросто мог бы под них засыпать. Сейчас его куда больше занимала тишина – такая тишина, как в этой кладовке: заряженная страхами, пульсирующая и одушевлённая, пахнущая грудным молоком.