Пираты Великого Новгорода. (6). Пресветлый демон Биармии

35 (1). Две матери

Чёрный паук свистящей, стонущей ночи оплетал Паву нитями полной и бескомпромиссной безнадёги. Тьма наваливалась на бедную мать с таким тяжёлым чувством обречённости, что единственным способом выбраться из-под неё оставалась собственная смерть. И на этот раз Пава от неё не отказалась. Не переставая рыдать, она призвала Морену[1] и приготовилась к последней в жизни встрече, как вдруг больной от отчаянья грудью ощутила странные шлепки, словно неуклюжие шажочки. Она тотчас же открыла глаза и увидела, как, разворачиваясь мордочкой к её лицу, на ней перетаптывается сизая гусыня. Развернулась, посмотрела, как на дуру, и огорошила человеческим голосом:

— Что ты дёргаешься? Что ты издёргалась вся, как я не знаю? Там шесть сабель одна другой острее – ты куда суёшься-то, воительница?!

Щёки Павы вспыхнули, Морена испарилась и слёзы растаяли на них, как сливочное масло на раскалённой сковородке. Шутка ли: чудо в перьях! говорящее! у самого носа! Даже для Павы, какой только дичи ни повидавшей, это было чересчур и уж слишком походило на болезненный бред, чтоб в него поверить. Она натужилась сбросить с себя этот навязчивый морок, зажала воздух в лёгких и... потеряла сознание.

— Вот и поговорили, — раздосадовано всплеснула гусыня крылами, но тут же сложила их аккуратно, вздыбила грудку, распушила брюшко, уселась на Паву, как это уже делала однажды, и просидела так до самого рассвета, врачуя ей раны и потрясения...
-----------------
[1] Морена или Мара — древняя богиня славян, воплощающая смерть, болезни и темноту, связанная также с сезонными ритуалами умирания и воскресения природы.

* * *

К утру потеплело. Не по погоде, а в смысле моральной обстановки. В крестьянскую избу вернулся уют. В огне печи потрескивал хворост, у окошка стоял одноногий светец[2], на котором тихо склонила голову безмолвная лучина и тусклым, мерцающим светом озаряла лицо Павы, похудевшее и потемневшее от трагизма истекшей ночи и минувшего дня.
-----------------
[2] Светец – приспособление в виде высокой кованой вилки для укрепления горящей лучины.
-----------------
Исцелившаяся, одетая и вооружённая, готовая хоть к чёрту на кулички за сыном она сидела под красным углом, положив на стол беспокойные руки, а по столу, шлёпая ластами, прохаживалась из стороны в сторону сизая гусыня. Все недоразумения меж ними, как было видно, уже разрешились, и они говорили теперь на манер двух хороших, давних приятельниц, одна из которых более резка, другая – более рассудительна, но обе при этом одинаково эмоциональны и встревожены.

— Пойми ты, я ведь тоже мать, — увещевала гусыня человека разумного, — я тоже знаю, что такое сутками глаз не смыкать, что такое места себе не находить, но, Пава, Павушка, Павуся, хорошая моя, дорогая, пойми же, наконец, что мальчонке ты сейчас ну ничем не поможешь. И не просто не поможешь, а только хуже сделаешь! Себя погубишь, а его на вечное сиротство обречёшь, и ещё неизвестно какие муки он через это потерпит, да и перетерпит ли их.

— Это почему же на сиротство? — прищурила Пава глаза.

Гусыня остановилась. Крыло так и чесалось отлупить дурёху по загривку, как давеча Джафара, чтоб не петушилась, да ведь жалко: тоже мать, а для матери нет горше печали, чем признать своё дитя обездоленным – тут крылом не проймёшь, тут пониманием надо.

— Хорошо, — уступила птица. Она посмотрела на болезную искоса, будто высчитывала, какое из тридцати трёх объяснений будет более понятным, и вроде как определилась: — Итак, допустим, ты хочешь вернуть ребёнка...

— Допустим, — хмыкнула Пава.

— Ты хочешь вернуть ребёнка, — исправилась птица, — и у тебя есть для этого два варианта: либо это сделать немедля, либо потом. Какой ты выберешь?

— Немедля, конечно.

— Отлично, — выразительно кивнула гусыня, словно готовилась именно к этому ответу. — Предположим, ты сейчас догонишь тех ребят, предположим, тебе даже удастся выкрасть мальца и сбежать, но ты должна понимать – они вас просто так не отпустят: они вас обязательно догонят и затеют с тобой драку.

— Драка, — мотнула Пава головой, — эка невидаль.

Гусыня выдохнула:

— Я не знаю, ухватила ты или нет, но те ребятки не валенки валяют. Они от Дуная до Оби с клеткой проехали, а потом ещё три раза в обе стороны, и это по тем краям, где тот, кто захлопывает клетку за другими, через каждый шаг может сам в ней очутиться. Ты понимаешь, что я хочу сказать об этих людях? Ты представляешь, что они могут? Посягать на них сейчас для тебя всё одно, что с камнем на шее бросаться в глубокое синее море – результат, уж мне поверь, один и тот же будет. А что потом?

— Что потом?

— Потом твой малый сделается персом, и вспомнить, кто он есть на самом деле, ему не поможет никто. Без тебя помнить о нём будет некому. Ежели тебя убьют, мать – твой сын обречён. Поэтому прости, но выбирая из двух вариантов, я сама за тебя выберу: потóм. Да, Пава, потом. Они всё равно увезут малыша в Каффу – и этого не изменить. Ничего, пускай увозят. Пускай увозят, говорю, за ним есть кому в дороге присмотреть! Фоска нынче глаза свои скорее выронит, нежели младенца потеряет, а посему не гоношись и мысли здраво. Ты можешь сейчас им чем-то помешать? Нет. А себе помочь можешь? Можешь. Вот и помоги, покуда время есть, а с ними после успеешь разобраться. Сейчас тебе в Великий Новгород путь предстоит – туда сейчас лежит твоя дорога.

— В Великий Новгород? Что я там забыла?

— Жизнь своего ребёнка, — коротко отрезала гусыня. — Равно как и будущее для всех нас. Ты, верно, ещё не успела подумать, о чём Работорговец с Ханом станет говорить, и что будет, когда они договорятся. А будет конец, незатейливый и очевидный. Конец всему, что ты привыкла считать домом, что считали домом твои предки. Ежели Хан пройдёт к Великому Новгороду, он сравняет этот город с землёй – для Руси настанут тёмные времена, она падёт на колени, как во мрак безнадёжности, и оттуда уже никогда не подымется.