Пираты Великого Новгорода. (6). Пресветлый демон Биармии

35 (2). Две матери

Только тут Митька опомнился. Всё ликование, творившееся внутри него от вида матери живой и настоящей и вогнавшее его в какой-то блаженный, непроницаемый ступор, вдруг лопнуло, как радужный мыльный пузырь, от одной мысли: «Ты чего, дурак, стоишь-то?!» Едва он сказал это себе, как тут же сдвинул с места одубевшие ноги и уже в следующий миг слетел в объятия матери ультрамариновой птицей счастья.

— Мамочка! Родная! — рыдал он и смеялся. — Да что ты, перестань! На всём белом свете нет никого прекраснее тебя!.. Боже мой, какой я был дурак! Прости меня, мама, непутёвого такого, прости дурака! Поделом мне здесь прозвание дали! Какой же, какой я был дура-аак!..

— Всё хорошо, сыночек мой, всё хорошо, — нежно щебетала мама, оглаживая сына по лицу, волосам. — Дай хоть насмотрюсь на тебя. Какой ты большой теперь стал.

Митька даже сконфузился от такого комплимента:

— Будет тебе, мам, скажешь тоже – большой... Какой я большой?

— Большой, — подтвердила Серафима, обласкав его любящим взором с ног до головы. — Не в плечах пускай, не по темечку, но я дух твой вижу. В боярском терему такой дух не вырастает. А что росточком невелик, так не кручинься – мамку перерос и то хорошо. Жена у тебя всё равно будет справная...

* * *

После неизменных для таких случаев слёз и утешений, поцелуев и объятий, жарких раскаяний и глупых обещаний «больше никогда» и «отныне всегда» понемногу успокоились, и Серафима, спохватившись, вновь смутилась своего положения.

— Мне совсем нечем тебя угостить, — извиняющимся тоном промолвила она, мелко обирая себя по затасканному сарафану.

Митька осмотрел убранство избы, в которой была перемещена его мать из тюрьмы по его «последней просьбе»: бесцветность, бедность, скудость быта. Он обжал её за худенькие плечи и улыбнулся в ответ на повод для её извинений как на ничего не стоящий пустяк:

— Пóлно тебе, мам, даже в голову не бери. Какое угощение может быть, когда... — Он оглянулся на рынд. — Брось, я всё равно не ем... до шести.

Прошли вглубь, запалили лучину. Митька сел на лавку, рядышком маму посадил, достал из-под рубахи и развернул перед ней пряник, согретый сердечным теплом.

— А ты поешь.

От вида и аромата угощения Серафима чуть, как маленькая, не засияла.

— Поешь, это вкусно.

Пряник был редкий – печатный. Медовый, пряный, масляный, карамелью украшенный, дроблёной малиной окрашенный, на ягодах черёмухи замешанный – вид имел большого подарка. Серафиме дарили когда-то такой, на свадьбу, но Митька не мог знать о том, как точно угадал – никого из её деток тогда ещё не было на свете. Ах, эти воспоминания нечаянные одно к одному. И сладки они и горьки, и в мечты уводят и в кошмары.

Думы о былом отвлекли Серафиму, конфуз, в котором она как хозяйка оказалась, забылся, и она сама не заметила, как, преодолев неловкость, отщипнула от сладкого брусочка.

Приоткрылся и закрылся рот, пришли в движение щёчки. Наполненные лакомством они превратили женщину зрелой поры в девчонку – маленькую такую, милую домашнюю девочку, послушную и тихую, дождавшуюся тятьки с ярмарки. Мама кушала, и сын с умилением смотрел на неё, улыбаясь. Он, конечно, продолжил разговор, но с очень заметным напряжением в улыбке:

— И что, неужели твоё гадание никогда не ошибается?

— Почему же? — пожала плечом Серафима. — Я ведь не Вещая птица Сирин[4], что в Ирий[5] прилетает и с богами говорит. Это лишь она ведает, что, с кем и как будет, а для меня грядущее – дело такое, знаешь... Слишком оно подвижно и тонко, чтобы зацепить его одним глазком наверняка. Обычно, как скажу, так и случается, но бывает, что и промахнусь. А почему ты об этом спросил?
----------------
[4] Сирин – в славянской мифологии огнекрылая райская птица с головой девы, которая иногда слетает на землю и поёт вещие песни о грядущем блаженстве, способные так зачаровать человека, что тот лишается рассудка.
[5] Ирий – в славянской мифологии райский сад, страна за тёплым Южным морем, где отдыхают боги, зимуют птицы, произрастают диковинные деревья и живут невиданные звери. Путь в Ирий лежит через невиданный водоворот, а потому тесно связан с темой перехода «на тот свет».
---------------
Митька посмотрел в глаза матери и, не выдержав их лучистого света и доброты, зажевал наносную улыбку кусочком того же пряника. Кадык его дёрнулся, чело вдруг покрылось тенью сожаления и затаённой скорби.

— Боюсь, мам, — опустил он глаза, — что с моей женой как раз именно этот случай. Прости и не принимай близко к сердцу.

— Понятно. — Серафима улыбнулась и ущипнула сына, как сыночка, за бочок. — По старой привычке решил, наперекор матери?

— Мам, поверь, — извернулся Митька от щекотки, подавив смех, — я никогда в жизни тебе больше не скажу ничего против. Собственно, у меня и времени-то на это не будет.

— Ты о чём это, сын? — покосилась ведунья, прекратив жевать.

— А о том, что жить мне осталось от силы часов пять, не больше.

— Это кто же так решил?

— Судьба.

— Твоя судьба так решить не могла, — возобновила Серафима трапезу.

Митька вздохнул:

— Эх, мамочка моя дорогая, свою судьбу я там, в отчем доме, оставил, а тут чужой живу – судьбой лесного татя и дворового шута. Я её не звал, она меня не ждала, но мы сошлись и в итоге как-то с ней... не поладили.

И матери, бледнеющей от слова к слову, Митька рассказал о Смиргаале, об овине, о разговоре с Князем и о поединке, назначенном им из мести предстоящим же утром. Честно признался, что готов к нему, как свинья к апельсинам, засим исход считает предрешённым, причём, увы, не в свою пользу. То есть, сын открыто признался матери, не знавшей радости двенадцать с половиной лет, что их новой встречи она не дождётся ни завтра, ни через месяц, ни через новые двенадцать с половиной. Серафима не знала, что и ответить. Но даже если бы знала, онемевшие губы всё равно не позволили бы ей произнести ни слова. А Митьку, меж тем, было не остановить. Он говорил и говорил за них обоих, точно боялся тишины, как остановки сердца. Он менял интонацию, позволял себе даже хихикнуть, чтобы чернота намеченных им перспектив не выглядела такой уж чёрной.