Пираты Великого Новгорода. (6). Пресветлый демон Биармии

35 (3). Две матери

Он не закончил, а скорей пристроил мать спиной к стенке, смерил ладонью температуру по лбу, прощупал пульс, после чего был готов броситься на рынд с кулаками, но блеснувшие в огарочном свечении секиры намекнули скомороху, что пять оставшихся до поединка часов могут иссякнуть для него в одно мановенье.

Скомороху, впрочем, терять было нечего. Скоморох уже тогда всё теряет, когда принимает скомороший колпак. Митька это понимал теперь очень ясно, и в том, чтобы «закончить со всем» через пять часов или сию же минуту, он для себя особой разницы не видел. Зато большое отличие для него состояло в том, позволит он или нет вот так поступить с матерью.

Он распрямился, и тень от его роста накрыла две бездушные глыбы, словно приливной волной.

— Воды, — шагнул он навстречу секирам. — Воды, нахлебники, иждивенцы пустоголовые. — Кулаки его трещали, зубы скрежетали, пряник хрустнул под каблуком. — Я не остановлюсь. Воды, или спустя пять часов, обливаясь слезами и дерьмом, вы будете объяснять вашему хозяину, почему он остался без забавы!

— Митя, не надо! — услышал он материнский голос. — Не надо, родной, не бранись, не марайся о похабство и этих тоже – оставь. — Серафима тяжело дышала, была сильно взволнована, но остановив сына, сбавила тон до шёпота. — Вода не для питья мне потребна, слышишь? Ты хоть чашку мне её добудь, хоть пригоршню, да хоть в волосах принеси – я любую использую, лишь бы, гляди, чтоб не стоячую, а набери из реки или ручей какой отыщи в тёмной низине. И делай тайком, никому о моей просьбе не сказывай, никому себя не показывай, но не медли, скорей приноси! Кабы у меня своя вода была в кадушке – дык кадушка та уж рассохлась, поди... Не дают мне лишней водицы-то – знают, ледáщевы[6], что в воде вся моя сила, что через воду я и с другими ею делюсь. Напаивая, заглядывают в рот, чтобы за щекой ни капельки не утаила. Тебя, видать, впустят ко мне-то перед поединком – как не впустить? Внесёшь и ступай себе на ристалище, а я сделаю так, что ни секиры, ни мечи, ни простой гвоздь не причинят тебе сегодня вреда...
-----------------
[6] На старинном русском диалекте – тот, кто происходит от «ледáши», негодного, плохого человека.

* * *

Уже полную неделю, как Митька был предоставлен самому себе. За ним практически не было контроля. Он ел, что хотел, шатался, где хотел, спал, когда хотел и, вообще, делал только то, что сам считал нужным, а если обращался за уроком к мастерам фехтования, то те не имели права ему отказать. Впрочем, эта обязанность не сильно их утруждала, ибо Митька ею, мягко говоря, не злоупотреблял. Относительно исхода поединка он с самого начала не питал иллюзий. Он понимал, что Князь не даст ему шанса уйти, дилетанта какого-нибудь или мозгляка против него не поставит, а потому особо напрягаться смысла нет всё равно, и неделю лучше посвятить моральному росту и самоутверждению. Если Митьке была угодна интеллектуальная беседа, никто не смел от него увильнуть. За несколько дней он достал буквально всех со своими беседами. От его выступлений на тему Земли, что, по последним данным, упрямо вращается вокруг Солнца, голова шла кругом у витязей, бояр и холопов вплоть до последней кухарки. Митьку стали избегать. Тогда он придумал напрашиваться на исповеди к самому Митрополиту, на которых до белого каления доводил старого человека, чуть ли не лично ответственного за официальную позицию Вселенского Собора по вопросам астрономии.

Единственное, чего Митьке запрещалось, это быть несдержанным к девкам и покидать пределы княжьего двора. С этим было строго. Ну, первое ограничение, в силу понятных причин, не пригодилось – девки в «этом отношении» тут были такие, что на одном красноречии к ним не очень-то и подъедешь, а вот второе вполне себя оправдало: когда однажды тёмной ночкой узник подворья сделал лишний шаг, ему в шею тут же вгрызлось предупреждение от сторожевых псов. И стоило ему приблизиться к воротам или примериться к оградительной стене, как он тотчас обнаруживал неусыпное бдение за каждым своим шагом. В периметре же его свободу ничто не стесняло, и доступ к воде он имел неограниченный. В то время как простые люди старались не упустить меж пальцами ни капли, в княжеском хозяйстве воды было в достатке и на кухне, и в банях, и на конюшне. Исключение приходилось лишь на дом, где жила Серафима, ибо Князь был хорошо осведомлён о том, что «свои фокусы» ведунья проделывает именно на воде и распорядился не давать ей ни напёрстка. Поили Серафиму квасом да компотами, но и те контролировали так, как она рассказала. И сложностью для Митьки являлась не столько добыча воды, сколько её доставка матери, находящейся под присмотром остроносой и остроглазой старухи-смотрительницы, которая тоже кое-что соображала в обращении с водой и, может, не до конца, но силу её понимала, опасалась сама и Князя настроила бояться.

Ещё будучи ребёнком, она слышала от мамки, а та от своей мамки, а та от своей мамки, что вода – «начало всему сущему есьм». Первая стихия, источник жизни. Вода – и мать, дарующая долгоденствие, и мачеха, способная уничтожить хоть малый росток, хоть корневого великана. Кровь земли – она удерживает в равновесии энергию мира, забирая её потемневшей и возвращая очищенной. Та вода, что бежит – живая, и Серафима просила именно такую. Но Митька то ли забыл, то ли счёл эту подробность незначительной и с поиском живой воды утруждаться не стал, а проник на конюшню, где в бочках стояла затхлая, гниющая – мёртвая.

— Ты чего лазаешь тут, эй?! — разорался КОНЮШИЙ, похлёстывая нагайкой о сапог.

— Ухожу, ухожу, ухожу, — поспешил успокоить его Митька и спрятал за спиной маленькое, но полное ведёрко.

— Ты у меня уйдёшь счас! — Конюший приближался, перекрывая плечами выход. — Ты у меня так уйдёшь! Лазает тут чуть свет, скотину пугает мне, ходит!.. Показывай, что украл!

— Ничего...

— Как же – ничего! Я вижу, что-то прячешь там! Что прячешь там? На имущество Князя позарился, крысёныш?