Пираты Великого Новгорода. (6). Пресветлый демон Биармии

37 (1). Новгородское Вече

Торговые артерии из Балтики в Великий Новгород преимущественно шли по воде, но на участках речных порогов они выходили на сушу. При этом корабли, волоча их по брёвнам, никто не разгружал, заморских купцов лишней суетой никто не озадачивал – им вообще не приходилось беспокоиться, как они в Новгород попадут: доставкой грузов и судов через любые препятствия занимались отдельные новгородские службы. Современным языком можно сказать, что это был такой чётко отлаженный, качественный государственный сервис, максимальное благоприятствование бизнесу ради пошлин и баснословной выручки с будущей покупки и продажи товаров.

Но так обстояли дела только в верхнем бассейне Волхова, на пути из Ладоги в Ильмень. В нижнем бассейне, к которому можно отнести традиционно полноводную реку Мста, в таком сервисе попросту не было нужды. Ну, или почти не было. Во всяком случае там, где встряли на ушкуе Василёк и Савраска, ничего такого не предусматривалось и в помине – новгородские службы и гадать не могли, что всегда ровное и глубокое русло вдруг обмелеет и станет непроходимым даже для плоскодонных лодок. В общем, помощи им не предложили, и теперь Василёк подстёгивал себя, со всей натуги толкая ушкуй вперёд по топкой и вязкой грязи:

— Давай-давай-давай-давай-давай!..

— Ещё-ещё-ещё! Поднажми, Василёк! — прилетела команда с переднего носа.

Сперва порядок был обратный: руководил Василёк, а Савраска толкала. Но быстро поняли, что при такой организации дела каждый находится не на своём месте, и поменялись.

— Давай-давай-давай-давай-дава-ааай!.. — скрипел зубами Василёк, напрягаясь до цвета ягоды-малины, и толкал, толкал, толкал. На очередном рывке оставив все силы, он крикнул с безнадёжностью вперёд: — Ну? Что там?

— Да ничего! Ни там, ни тут... — с досадой ответила Савраска. — Ни на пядь не сдвинулись.

— Это немыслимо. — Обессиленный Василёк сполз под задний нос лодки в слякоть, раздвинув ноги. Шмыгнул, размазал грязь по лицу рукавом, утираясь от пота, и подытожил: — Бросать надо, Савраска. Слышь, что говорю-то? Хватит. Покуда пупы не надорвали... Вдвоём нам ушкуй до Новгорода никак не протащить. Как говорил мой пращур Синеус: дохлый номер.

Савраска вышла из-за переднего борта, тоже вся грязная, как чуча, и захныкала, не то соглашаясь, не то возражая.

— Что же теперь – бросить его? Бросить ушкуй?

— Ну, — философски заметил Василёк, — с собой-то взять не получается.

— Бросить ушкуй всё одно, что бросить крылья...

— Ничего, полетаем ещё... — Василёк, наконец, отдышался. — Ты знаешь, у меня есть смутное подозрение, что он отсюда никуда не денется. Так что, вытащим Михайлу твоего, наберём молодцев и заберём наш летучий кораблик на обратном пути.

— Ты думаешь?

— Как говорил мой пращур Синеус: мы оставляем здесь самое ценное, чтобы потом сюда вернуться.

— Правда? — пустила Савраска по запачканному лицу чистые слёзы надежды. — Он правда такое говорил?

— Не знаю. Но мне хочется так думать.

С тоской перед расставанием с ушкуем Савраска взглянула в чёрное небо:

— Когда ж уж дождь, этот блудяшка[1], грянет-то, а?! Всё лето, почитай, вся осень без дождей – ну невозможно ж!
------------------
[1] Гуляка.
------------------
Княжич сделал попытку очиститься грязными руками, но только ещё сильнее запачкался и бросил. Ясный и понятный план придал ему бодрости. Он вскочил на ноги, как будто ни капли не утомился, перелез через борт, собрал там всё оружие, пищу и весь скарб, которым они с Савраской по дороге разжились, и бойко транспортировал это на берег, где они уже вдвоём со спутницей решили, без чего им никак не обойтись, а чем можно и пожертвовать ради быстроты перехода.

И пошли в Великий Новгород пешком.

Путь им предстоял недолгий: дня два или три от силы, хотя и недельного похода они бы тоже не испугались. Дорога давно перестала быть для них испытанием. Это поначалу Василёк страшно гундел, раздражался на каждую мелочь, при любом случае поминал Савраске пресловутый Жар-цвет. Но с того момента, как от Жар-цвета ни лепесточка не осталось, ему с Савраской снова стало нечего делить, и снова наступило время друг другу улыбаться. А главное, он осознал, как повезло ему, как много полезного он уже почерпнул и ещё почерпнуть может из общения с ней.

Он приобрёл навыки охотника на крупную дичь, научился добывать огонь, укрываться от ветра и рассказывать неинтересные истории так, что голодный забывал о еде, а раненый – о боли. Он понял, что лес это не то место, где можно заблудиться, если знать его секреты. Не слезая с вёсел, он стал крепким и выносливым, как новгородский ушкуйник. Он усвоил, что его прежний опыт фехтования не имеет никакого отношения к реальному бою, и лишь тренировки с Савраской подтянули его до более-менее сносного уровня владения мечом. Он стал борцом, набил глаз на следах чёрной смерти. Он, в конце концов, оброс такой красивой бородой, что Савраска буквально ловила моменты, когда может провести ладонью по его щеке так, чтобы это не выглядело как девичья слабость и не спровоцировало бы его мужское нетерпение до свадьбы.

В Великий Новгород они вошли, как царевна и царевич из сказки – под звон колоколов. Яблочки васильковых ланит[2] в миг порозовели от прилива благодарности, однако «царевна» быстро дала укорот его самомнению тем, что к ним двоим этот звон не имеет никакого отношения. Ей был хорошо знаком сей медный голос. Она легко бы его из тысячи узнала. Не торжественный, не хвалебный, не праздничный, не поминальный, а призывной со звонницы на Воротной башне Торга. Он надрывался ради того, чтобы собрать господ новгородцев у Ярославова двора[3] на обсуждение какого-то очередного важного вопроса.

— Вече собирается, — объяснила Савраска Васильку массовое течение бурлящих людских потоков по направлено к Торговой стороне. — Это мы очень вовремя пришли.

— Вовремя? Для чего?

— Сейчас все там соберутся, на площади у Святого Николы[4] – и нам легче будет незаметно к дяде Мише пробраться. Выяснить бы только, где он...
-----------------
[2] Ланиты – щёки.
[3] Ярославов двор (позднее – Ярославово Дворище) – резиденция новгородских князей на Торговой стороне города. Воздвигнута во времена князя Ярослава Владимировича, прозванного Мудрым.
[4] На площади у Николо-Дворищенского храма, где, как правило, и проходили общегородские вечевые собрания новгородцев.