Пираты Великого Новгорода. (6). Пресветлый демон Биармии

37 (3). Новгородское Вече

Степан поёжился. Не от холода. Он теперь хорошо одевался, тепло: шубы, полушубки. Да всё из соболя, из белого песца. Жирок, отъетый на меду, тоже согревал. Но перед прямым синим, как морозная трескотня под утро, взглядом Савраски он остался, точно немощный и голый.

— Чего это он? — задалась вопросом Марфа у окна. — Чего замер-то? Кого испугался?..

Степан испугался себя. Того, что он сотворил. Или не сотворил. Не отстоял Михаила, не помог ему, не упас от тюрьмы. В прошлый раз Вече загудело в его пользу, и Марфа повелела уволочь брата-хлыновца в темницу прямо с вечевого постамента, а он, герой, смолчал. Отвернулся, будто ни при чём, и спрятал нос в свой шикарный меховой воротник, не решившись хотя бы кашлянуть поперёк. Как же – карьерные перспективы!.. Теперь он тысяцкий – в этом нет сомнений, Вече за него проголосует. Отдельные палаты, слуги, сотские на побегушках, реальная сила и власть, этой силой подкреплённая. Но в душе как-то неспокойно. В ней, словно в бочонке сладкой медовухи, поднялся густой, цвета грязи осадок от невидимого жеста савраскиных глаз. Хорошо, что она хотя бы молчит, а то, ей-богу, не знал бы, чем и как ей ответить.

Может быть, Савраска так и не произнесла бы больше ни слова, всё и без слов было понятно: снюхался с Марфой, упаковал дядю в тюремный ящик, занял место отца – о чём тут ещё разговаривать? Но площадь думала иначе.

— А что ты шепчешь? Ты пойди у него перед всем честным людом спроси, как он мог, — подначил девушку ближний сосед, поднял её над головой и передал дальше – так, по рукам, Савраску доставили до ораторского места, где поставили на ноги и приготовились слушать.

— Что за чёрт ещё? — выругалась Марфа и, выбив из рук встречавшего её в проёме ДЬЯКА серебряный поднос с грушами и виноградом, не отлагая, поспешила из гридницы вниз...

* * *

Её стремительность увязала в полах одежды. Она даже споткнулась один раз и чуть не полетела кувырком, но устояла, а холопов, кинувшихся ей помогать, раскидала приказаниями «убраться к дьяволу» и прошла лестницей, по которой не больше четверти часа назад спустился Степан. Как и он, миновав три этажа, Марфа очутилась в коридоре с арочным выходом прямо на вечевую площадь. Она могла бы появиться на людях сразу. Ворваться с тяжёлой одышкой и снискать глупый вид, пытаясь на месте войти в курс дела, но...

Марфа признавала лишь один момент для появления – нужный. В ту минуту он ей таковым не показался, и она скрылась за пристеночком подслушивать, что о ней говорит Савраска, дабы подготовить свой выход и оглушить её первой же репликой в лоб.

А Савраска, надо сказать, быстро освоилась. Молодая – она ещё не научилась стесняться, церемониться, юлить. Лихо отбрыкавшись от всех обвинений и нападок, одной фразой о заключённом Михаиле пристыдив сразу всех новгородцев, высказавшись скептически по поводу Степана и отбившись от первых контраргументов, она со всем присущим ей темпераментом теперь отстаивала попранное имя отца, действенного тысяцкого, чьи полномочия были, как она считала, сложены незаконно.

— Это всё ложь! — громила она противников яростным фальцетом. — От начала и до самого конца – враньё бесстыдное! Он годами складывал величие Новгородской Земли, многих из вас ещё на белом свете не было, а он уже полки на ливонцев водил, жизнью рисковал, соль[9] добывая для ваших кладовых! И после всего мой отец вдруг вором и изменником стал, московские выгоды выше новгородских поставил – как вы могли в такое поверить?
-----------------
[9] На северных территориях, где зима составляет большую часть годового цикла, соль являлась важнейшим стратегическим товаром, позволяя делать запасы продовольствия. Хорошо обеспеченный продуктами Великий Новгород в соли испытывал серьёзный недостаток и был крайне зависим от импортных поставок, которые ему регулярно пытались прикрыть геополитические враги.
-----------------
— Да вот смогли! — возразили ей из толпы. — Мы сами тот договор видали – в нём было сказано просто и внятно, в чём Великий Новгород перед Москвой поступился!

— А что побудило его руку оставить на том договоре – вы задумались? Да, уступил в малом, но чтоб великое сохранить – самоё отечество наше и традиции его!..

Слушая Матвеевну, Марфа все губы себе искусала до сладкой припухлости и красивого, рубинового цвета. Но вдруг вздрогнула, мигом побледнев, от внезапного баритона над ухом:

— Хорошо слагает.

Она резко через плечо оглянулась и с облегчением положила руку на едва не разорвавшееся сердце: это был Степан. Занятая мыслями о том, чем ответить на сложносочинённые выпады Савраски, она и не заметила, как тот ретировался с помоста, обогнул гридницу и подошёл к ней сзади. Марфа взглядом потребовала от него уважительной причины, по которой он покинул Вече в столь важную минуту, но ушкуйник, ничего не объясняя, просто перекинул руки через шею посадницы и повесил их ей на грудь, словно два куска одного удава. Объятья были холодны, но Марфа потеплела.

— Да уж, — согласилась она, — языком, как метёлкой, метёт.

Степан никогда ещё такой Савраску не видел. Помнил её совсем девочкой, когда Михайло затащил его с собой однажды в гости на блины к брату Матвею. Потом, через много лет, мельком застал в Хлынове ещё до Юрьевского похода, и теперь, честное слово, еле сдерживался, чтобы не выдать восхищения.

— Красавица, — всё же не сдержался он. — Ан гляди-ка, таки вышел толк из неё, как и говорил Михайло. И заслушаться можно, и заглядеться.

Марфа опять на него оглянулась. В этот раз, однако, куда резче, и куда большую взыскательность выражал её взгляд, когда она метнула в лицо ему молнии ревности из-под сдвинутых бровей:

— Ты белены объелся, что ли? Ты о чём тут думаешь, стоишь?

— Не горячись, Марфа. С тобой...

— Что – со мной?! Ты не со мной, ты тáм должен быть! Да рта ей открыть не давать! Со мной!

— С тобой, говорю, она всё одно не сравнится, — вставил, наконец, Степан, выждал паузу и, как он в таких случаях обычно поступал, миролюбиво улыбнулся.