Пираты Великого Новгорода. (6). Пресветлый демон Биармии

38 (1). Вы там оба подохнете

Очень трудно скрыться от погони в городе, который тебе не знаком. Хотя бы приблизительно. Хотя бы в общих чертах. С другой стороны, убегать по чужому городу удобнее, чем по родному. Незнание его устройства избавляет тебя от необходимости заранее выстраивать путь, а отсутствие чёткого плана позволяет, не размышляя, бежать даже туда, куда не рискнула побежать бы загнанная страхом собака: куда глядят твои глаза. Не петлять и запутывать следы, надеясь на удачу и память, а ломиться напрямик, полагаясь лишь на крепость ног и мощь грудной клетки.

Василёк сразу выбрал второе. Он носился из конца города в конец, как равнинная лань, красиво закинув голову и пружиня на породистых ножках. Надзорные в это время сбивались с ног, пытаясь упредить пути его отхода. Они рассчитывали, что, как любой разумный человек, он прибегнет к хитрости и нырнёт, например, в тёмный закоулок, где его уже, естественно, заранее ждали, или кинется дворами, где ход ему уже был загодя перерезан. Тот же не мудрствовал, а летел только вперёд, всем закоулкам и дворам предпочитая путь, который имел перед собою. И ему было неважно забор это, выгребная яма или доярка с ведром. В конце концов, надзиратели, бесконечно разделяясь на группы обхода, а после заново соединяясь и повторяя за ним все его кульбиты через заборы, выгребные ямы и доярок, так изгваздались, извалялись, измучились, что выбились из сил и отстали, а вдобавок словили от пострадавших и за пролитое молоко, и за разваленный курятник, и за перевёрнутую телегу с конским навозом, и за разбитые овощные и рыбные прилавки.

Василёк же в конце концов так заплутал, что очутился в месте ещё более ему неизвестном. Его название он бы не смог повторить, даже если б ему продиктовали его по слогам. Но он легко узнал бы этот околоток снова по одной очень незаметной, но отличительной черте, потаённой и с виду похожей на законопаченное отверстие в законсервированный колодец, куда побросали дохлых овец.

Но был ли то колодец с овцами на самом деле? Синица принюхался. Свежести не обнаружил. Но и запахов гниения не распознал. Ничем таким, чем было принято травить колодцы на случай захвата города врагом, из отверстия не пахло. Да и не захватывал Великий Новгород никто, чтобы меры такие принимать. В общем, версию с загубленным колодцем Василёк отбросил, а другую вместо неё пока себе не предложил. И он мог бы ещё долго вдыхать эти миазмы, если бы из глубины, цепляясь когтями за стенки прохода, как ящерица с перебитым позвоночником, не выползло эхо ругательной фразы, туберкулёзного кашля и звона ключей. Василька будто осенило, он воскликнул про себя:

— Воздуховод! Это же воздуховод – как же я сразу-то?.. У нас в Дерпте почти такой же был – дядюшка Юрген показывал, когда давал уроки диктаторского мастерства... Этот воздуховод поддерживает никчёмные мучения тех, говорил он, для кого быстро умереть было бы слишком лёгкой участью. — Василёк проанализировал и сделал вывод: — Внизу – тюрьма.

Эта находка так его возбудила, так разволновала, что он вспотел, аки любовник по ту сторону балкона.

— Эй... — осторожно закинул Василёк, — там есть кто-нибудь?

Ему никто не ответил – и он надавил сильнее:

— Эгей! Меня там кто-нибудь слышит?

И снова – ни шороха. Тогда он вконец осмелел и пошёл на провокацию:

— Эй! Рюсские! Сдавайся! Яйки-млеко! Ви окружьены! Сопротивльенье бьеспольезно!

Воздуховод ожил, точно чрево, заправленное молоком и огурцами. Его, как расстроенный живот, будто вспучило от негодования, и по кишечному проходу скважины к Васильку потянулись и поднялись суровые бульки взыскания.

— Фадейка, — услышал он голос тяжёлый и напористый, как натиск рубанка, — слышь, пойди проверь, что за пёс разлаялся там!

— Да бестолочь, небось, озорует, — защищал своё безделье, видимо, Фадейка, лениво ворочая языком, и сам при этом лениво ворочался. — Что зря полошиться?

Старший не давал расслабиться и дёргал:

— Пойди проверь!

ФАДЕЙКА, кряхтя, зашевелился, но прыти не выказывал, медлил, и тогда, чтоб взбодрить его наверняка, Василёк пошёл на оскорбление: он плюнул в отверстие. Плюнул ухарски, с размахом, как в русской пословице про водицу-напиться:

— Тьфу!

Сработало. Фадей отреагировал:

— Ну я тебе счас, бесёнок! Ей-богу, хвост отрежу и местами поменяю с языком!

Он вскочил, вероятно, на ноги и, гремя железом, вероятно, оружия, ускорился наверх.

А Васильку только этого было и надо: ловко выманить тюремного стражника, чтобы потом... А что, собственно, потом? Нет, что – потом?! Василёк растерялся. Кашу заварил, а чем расхлёбывать её, не приготовил. Ртом, саблей или камнем? Что делать с этим тюремщиком: расцеловаться с ним, убить или просто оглоушить? Представим, вот он сейчас выйдет. Выскочит. Вероятно, злой и уж точно страшный... Но не в полюбовные договоры же вступать с ним, честное слово!

Увы, времени для раздумий больше не было. Как не было и плана действий. Оставалось импровизировать, творить, а движущая сила творца – вдохновение! Так убить или же оглоушить?.. Княжич напружинился, словно котёнок с ворованной котлетой, ища, куда прыгнуть, чтобы не попасться, и прыгнул к выходу из башни за низенькой, чугунной дверью. Он предположил, что лестница внутри – винтовая, а это значит, что по направлению вверх она имеет заворот против часовой стрелки, и, выскочив, Фадейка бросит первый взгляд именно налево, поэтому Василёк занял позицию справа. Выбросил камень, приготовил саблю и затаился. Сгруппировался, как хищник перед прыжком, из котёнка превратился в ягуара, и только сглатывал слюну – вот то движение, которое он ещё мог себе позволить.

«Что-то он долго там», — подумал Василёк, переминая рукоять вспотевшей ладонью. Он забеспокоился, потянулся носом к низенькой, чугунной двери, хотел было в замочную скважину его сунуть, как вдруг был застигнут стуком пальца сзади по плечу.

— Эй, беспутный, — обратился к нему голосом Фадейки коренастый, толстоносый растрёпа с красными от возлияний глазами и с бородой цвета окислившейся меди. Шея его была полностью втянута в развитые плечи, которые в свою очередь заканчивались руками, созданными выкручивать жилы и кости ломать. — Заплутал? А-ну, пойдём-ка, провожу.