Пираты Великого Новгорода. (6). Пресветлый демон Биармии

38 (2). Вы там оба подохнете

Между тем «великий выдумщик», ощупав прутья и замок, обнаружил затруднение и спросил Михаила напрямую:

— У тебя есть ключ?

Того, как чугунком, шарахнуло этим вопросом. «Ключ? Он что – ключом собрался открывать??..» Совершенно обескураженный он, округлив глаза, ответил:

— Нет, конечно – откуда?!

— И правда, — согласился Василёк и опечалился. Да так выразительно, что чуть не довёл Михаила до паники. Заметив, как быстро тот бледнеет, он тут же подмигнул ему: — У тебя и карманов-то нема, верно?

Бледность Михаила мгновенно заплыла румянцем. Он опустил глаза, оценив, как тонко Василёк подковырнул его тем эпизодом в трюме «Щучьей головы», когда в ответ на просьбу о поддержке, он так цинично над княжичем издевался. Однако, судя по Васильку, тот случай остался для него лишь поводом для шутки. Теперь он был всецело занят другим: решёткой, с которой невозможно было справиться голыми руками. И ключа нет. А чем же тогда?..

Он где-то видел или слышал, или просто предположил, что выйти из запертой камеры можно, приподняв решётку. Взять, к примеру, копейное древко и приложить его как подъёмный рычаг. Если повезло, то кузнец, ковавший эту решётку, был недотёпой и петличный штырь сделал коротким. Но...

— Нам не повезло, — задумчиво пробормотал Василёк, до конца отработав способ, о котором прежде где-то слышал или только что сам догадался.

Михаил засуетился:

— Что, не повезло? В чём?

— Штырь – длинный. Кузнец оказался не таким уж разгильдяем.

— Какой кузнец? Василёк, причём тут кузнец?

— Ни при чём, забудь. Тут что-то другое придумывать надо.

— Может, надавить как-то, вдвоём-то? — с отчаяния предложил заключённый и нагрузил решётку всем весом.

Придумщик скептически выронил:

— Бессмысленно это. Тут силой не получится. Тут думать надо.

— Ну-ка, давай-ка, — взялся Михаил поудобней и набрал воздуха полную грудь. — Навались! Василёк!

Тот вдруг насторожился:

— Тихо!

— Вот-вот-вот-вот-вот!..

Михаил поверил в удачу, поверил в себя. Его желание выбраться было понятно, и он кряхтел и пыхтел, упираясь ради «мать-и-мачехи», страшно раздражая при этом Василька. Тот даже напрягся:

— Да тихо!

— Что?

Глядя, как вдруг внимателен стал к тишине казематов Синица, Рассохин отпрянул от прутьев и тоже прислушался.

— Слышишь? — таинственно шепнул Василёк.

— Неа...

— Идут.

— Куда идут?

— Сюда.

— А кто?

— Сейчас узнаем. Схоронись!

По его взмаху Михаил отпрыгнул в дальний угол камеры, как будто бы всё время там и оставался. Куда скрылся Василёк, он уже не видел, зато услышал, наконец, анонсированные им звуки: шаги и два или три озадаченных мужских голоса, среди которых активно выступал один непоколебимый, женский.

— Одолели, — стыдил он спутников. — Толпой мужиков одолели дéвицу. Да, помельчали господа новгородцы при новом тысяцком. При старом такого не было.

Михаила как холодом окатило по спине.

— Савраска, — шепнул он и крикнул, кинувшись на прутья: — Савраска!

— Дядя Миша? — подняла племяшка голову. — Дядя Миша, ты здесь?!

— Я здесь! А ты... что... здесь... делаешь?

Савраска болталась головой вниз, повиснув на плече у одного из гридней. Её несли устраивать на казённую жилплощадь, и она уже не особенно сопротивлялась. Весь пыл, как было видно, она растратила ещё там, наверху, а сейчас доканчивала лишь его жалкие паровые остатки. Но любимый дядя, его нежданная близость словно зажгли в ней новое пламя борьбы, и, почувствовав, что теперь не одна, она подбавила жару:

— Не простит тебе этого Хлынов, Степан. Попомнишь меня, никогда не простит. Самая затоптанная шлёнда в лицо плевать тебе будет.

Отверженка буянила и угрожала, а новоизбранный тысяцкий спокойно шагал рядом и внимания на её дерзости не обращал. Её детские угрозы были ему, казалось, как с гуся вода.

— Хлынов пожжён, — равнодушно ответил он.

Верноподданнически хихикнул Дьяк, семенивший вслед за ним и всегда готовый к мелким поручениям начальства.

— Стены пожжены, — уточнила девушка, — стены, а имя осталось. И оно взывает к братьям, Степан, к мёртвым и живым. Придёт срок, и оно зазвучит громче, чем когда-либо. С ним поднимется дух вольного братства, и мощь наша восстанет из пепла и неодолимой будет.

— Савраска! Савраска! — бился о клетку Михаил. — Куда они тебя?!

Не отвечая и не реагируя, будто не к нему обращаются и не о нём говорят, Степан молча указал гридню, в какую камеру её бросить. Тот её туда и бросил.

— Закрывай, — распорядился Степан. — Где ключи? Дьяк – нечистая тебя разорви! – ключи где?!

Агнец в чёрном подряснике заблеял:

— У стражников, должно быть.

— И где эти стражники?

— Не могу знать, Ваша милость.

— Чёрт-те знает, что.

— Разберёмся, Ваша милость.

Степану этого было недостаточно. Ему нужны были ключи, а не разбирательства. Ему нужен был порядок, его порядок – и он негодовал, требуя ответа:

— Куда подевались-то?

— Разберёмся, Ваша милость.

— Почему оставили пост?

Дьяк устал повторять одно и то же, кроме того он слышал, как глупо звучат его ответы, но иначе ответить не мог:

— Разберёмся, Ваша милость.

— Вот и разберитесь! Не то я сам разберусь!

От его голоса и взгляда у Дьяка будто камни насыпались в живот – у Савраски же, наоборот, там запорхали бабочки.

— Что, комом выпекается блинок-то, милый друг? Комом! — засмеялась она. — То ли ещё будет, ха-ха! То ли ещё будет!..

И она сорвалась со всех цепей сразу. Она потешалась над Степаном, не зная удержу. Зубоскалила и лепила прибаутками, как затрещинами по ушам – так, что Михаил стал всерьёз опасаться, как бы новый тысяцкий не ударил её или ещё чего похуже. Но Степан, надо отдать ему должное, опрометчивую, ребяческую глупость угрозой не считал ни для чести своей, ни для должности, ни для себя лично. Он не считал угрозой даже правду в хлёстких выражениях Савраски, полагая, что легко с ней справится внутри себя, переварив, как переварил уже муки совести.