Пираты Великого Новгорода. (6). Пресветлый демон Биармии

38 (3). Вы там оба подохнете

Ерепенясь до звона в ушах, он не заметил, как с противоположной стороны, яростно рыча, на него вылетел тюремщик. Тот самый, которого Василёк оставил по ту сторону засова. Тюремщик только что хлебнул по горлышко от нового тысяцкого за отсутствие на рабочем месте в рабочее время, и не мог жить, пока не отыграется за это на ком-нибудь, кто слабее. Лучше всего на этом вон, курносом, возвращая должок.

Но Василёк сам был готов рвать и метать кого угодно. Он был слишком зол, чтоб испугаться. Стражник подбежал, а он поднял с поля копейное древко, неудавшийся рычаг, и, прицельно махнувши, выбил им у того из лба кремневые искры и заставил его, подлетев с раскинутыми ручками, схлопнуться, как рыбий пузырь.

На этом дело не кончилось. С противоположной стороны выбежал Фадейка с печатью невосполнимых репутационных потерь на загривке от схватки с дояркой и с таким же, как у перового, отчаянным желанием поквитаться за них с Васильком. Копейное древко и здесь не подвело, коротко и ясно объяснив Фадейке, где ему лежать с закрытыми глазами.

— Надоели! — сплюнул Василёк последнюю злость на два мешка с мясом.

Теперь он был готов продолжить разговор. Воткнул кулаки в бока, наморщил на Савраску лоб и выпалил суровое:

— Ну?

Савраска давилась от смеха, глядя, сколько усилий прикладывает Василёк, чтобы эту суровость удержать преломлённой бровью. И когда он всё же дрогнул и первый засмеялся от облегчения, она тоже не выдержала, а уж следом за ними прыснул и Михаил.

Смеялись открыто и непринуждённо: тем самым глубинным смехом, который обезоруживает людей друг перед другом, делает их свободными от хитрости и фальши, корысти и зависти, и от которого между ними рождается крепчайшая в мире спайка, что не разлить водой до последних дней жизни. Смеялись, разгружая нервы. Смеялись, сбрасывая с души лишнее, как одежду в предбаннике. А смешно им вдруг стало оттого, что ключи к освобождению обнаружились сами собой: они были прицеплены к поясам обездвиженной тюремной сторожи и висели там, как миленькие, не позвякивали...

* * *

В то самое время, пока узники, хохоча, отворяли себе дорогу в будущее, судьба Савраски неожиданным образом претерпела вмешательство по имени Семён. СЕМЁНОМ был дорогой и любимый наследник старого посадника Захария Михайловича, его старший сын, миновавший не только пору созревания, но и пору дебютного познания женщин со всей вытекающей оттуда мудростью жизни. Вдвоём, плюс несколько слуг, они разыскали делегацию Степана, объехали его гридней и, мерно покачиваясь в сёдлах, навязали голове городского ополчения, тоже конному, весьма обременительный для него разговор.

— Я в супружьи дела высоких бояр не мешаюсь, — ответил Степан, выслушав боярские просьбы. — Это вам к Марфе надо.

— Так ыть Марфа одобрила! Прежде ещё, когда их семья не была в опале у Новгорода. Сватались уже, я лучшего вина у аланов закупил...

— В чём же дело?

— А дело в том, что теперь-то она, боюсь, не одобрит.

— Стало быть, не одобрит. От меня-то чего надобно, Захарий Михайлович? Говори яснее.

— Темницу открыть, — слащаво заморгал участливый папашка. — Открыл бы ты темницу, Степан, в какой наша невеста дорогая томится, и позволил бы в дом её забрать женой Семёна моего.

На твёрдом, до сих пор неподвижном лице Степана отразилось недоумение:

— Зачем тебе в невестках лазутчица Москвы, дочь изменника и вора? Других мало девиц, с кем истинно за честь породниться?

— Девиц-то много, — словно оправдывался Захарий Михайлович за глупость, в которой готовился признаться. — Но ты понимаешь, тут такое дело... Мой остолоп как с ума спятил. Увидал её на Вече – всё, говорит, не могу, другая никакая не нужна, её только хочу. Ну, ты знаешь, как у нас это бывает: всякая баба – постыла, а к этой, будто присохший. И хоть ему кол на голове теши. Талдычит, знай себе, одно: хочу Савраску и всё тут. Прям вынь ему эту Савраску да в постеленьку положь.

— Савраска – девица ладная, — согласился Степан. — И лицом красна, и телом стройна, и головой Бог не обидел. Только вот фамилия у неё – словно дёгтем вымажет ворота твои. Надобно тебе?

— Как обвенчаем с Семёном – так от другой фамилии станет. В дом введём, и сама себя не вспомнит, и никто её, как звали, не вспомнит. Будет, как все, за забором жить, детей рожать.

— Вроде и складно говоришь, Захарий Михайлович, да вот не знаю, — почесал Степан бороду, — не знаю. Нет уверенности во мне, понимаешь?

Старик понизил тон почти до шёпота:

— Понимаю. Я тебе для уверенности свои рыбные промыслы на Ильмене отпишу. М? Как? Прямо счас. Вот – грамоты, владей. Богатые промыслы, Степан – до конца дней будешь хлеб в жиру обмакивать на серебряной посуде.

Тысяцкий ухмыльнулся, просматривая бумажки с печатями:

— Хитёр ты, старый лис. На тех твоих промыслах всё более не рыбаки, сколь мне ведомо, а молодые люди, что без дела оказались, рыбу промышляют. Они и невод-то забрасывать давно разучились.

— Как разучились, так и внове научатся – ты же не хужей моего это знаешь. Были рыбаками – стали молодыми людьми, а обратный путь нешто труднее и дольше?

Степан оглядел Захария Михайловича искоса – и было непонятно: то ли он ему руку пожать собирается, то ли голову начисто отсечь.

— Дьяк! — крикнул он за плечо.

Ждать не пришлось – Дьяк высунулся тут же:

— Я здесь, Ваша милость.

— Проводи господина старого посадника. Повели сторóже моим именем, чтобы отперли у матвеевой дочки – Захарий Михайлович её под свою опеку и на свою поруку забирает.

— Сделаем, Ваша милость, — угодливо кивнул Дьяк и отделился от колонны. — Господин старый посадник, пожалуйте за мной.

Тот, однако, не спешил. Покусывал усы и покашливал в бороду, словно что-то малое оставил за щеками, не решившись озвучить сразу. Степан заметил это и насупился:

— Чего ещё?

— Прошу простить меня заранее, Степан, что интересуюсь, но... вопрос зелó важный.