Пираты Великого Новгорода. (6). Пресветлый демон Биармии

39 (1). В гостях у Ламии

Заступив за кромку Ржавого леса, все трое как будто переступили запретную черту и в нерешительности остановились. В один момент, не переговариваясь, они все трое вдруг осознали, что достигли того рубежа, за которым, как на «том свете», их ждала полная неизвестность.

Василёк в таких местах ещё никогда не бывал. Да и ушкуйники, эти чёртовы проныры, прочесавшие все стороны света вдоль и поперёк и повидавшие разных чудес и кошмаров, не встречались ни с чем более глухим, более ужасающим и погибшим окончательно, как душа Искариота[1].
-------------
[1] Иуда Искариот – в христианстве один из двенадцати апостолов Иисуса (Исуса) из Назарета, проклятый во веки веков за предательство своего учителя. 
-------------
Здесь природа была особенно живой. Вернее, здесь это ощущалось по-особенному остро. В Ржавом лесу жизнь протекала не за тремя слоями древесной коры, она не пряталась под раскидистые корневища и не выглядывала из-под шляпок грибов – здесь она являла себя через открытые, зияющие раны, через немыслимые муки и страдания, подобные тем, что терзают человека, с которого содрана кожа.

Ветер, всегда свободный и лёгкий, здесь еле-еле трепыхался в ветвях и стонал, точно обескровленный мучительной хворобой, как гигантским пауком. Гниющая плоть деревьев скрипела о проклятии, поглотившем их светлый и живительный дух. Вода хлюпала под сапогами и воняла, словно мертвечина. Всё, даже слепота старых и больных ворон, говорило о том, что здесь, в этом Ржавом лесу, лишённом воздуха и света, владычествует Смерть.

Все трое заострили до предела зрение и слух. Колени подгибались, и руки леденели от страха. За каждой колючкой чудилась опасность, а глаза бегали туда-сюда, не в состоянии определить, откуда ждать нападения. Из глубины болотистой гнили к ним, взывая о помощи, то и дело всплывали бледные тени поглощённых этим местом людей. Мужчины и женщины, съеденные здесь живьём, передавали им сообщение о вечной муке на лицах, растёртых, как трава о коленку, до состояния неразборчивых пятен. Можно возразить, мол, редкий мóлодец готовил себя к мирному угасанию в постели, и погибнуть для ушкуйников было как часть их пути, как продолжение избранного ими образа жизни – да, но погибнуть не так и не здесь. Не так и не здесь. Боги древние, боги родные-преславные и ты, Исусе[2] – пожалуйста, только не здесь!
------------
[2] До Никоновской реформы (до середины XVII века) русские православные христиане первую часть имени своего небесного Господина произносили с одной буквой «И» – Исус, а писали – Iсус.
------------
Здесь им всем троим начало казаться, что явный мир, знакомый им с рождения, весь пропал в какой-то мрачной, беспросветной жути. И лучше было бы скорей между собой заговорить, дабы самим не сгинуть в ней незаметно для каждого. Заранее трясясь от того, что услышит, Василёк спросил полушёпотом:

— А кто такая эта Ламия, что её все так боятся?

— Когда-то, гм-гм, — начала Савраска так же, полушёпотом, — Ламию совсем не боялись. Когда-то она была девушкой – светлой и прекрасной, улыбчивой, приветливой и такой влюблённой в жизнь и в этот мир, что самый отъявленный злодей преисполнялся добротой, лишь увидев её издали, и самый чёрствый нелюдим загорался от неё жизнелюбием, как сухая тростинка от костра. Даже первый бог Неба не смог остаться к ней равнодушным. Он влюбился в неё, как юнец. Как безголовый. И невинное сердце Ламии ответило ему, не чуя беды. Любовь сделала их легче воздуха, чище дождя, за которым следует радуга, ярче звёздной пыли. — Собственный рассказ о неземной любви так возбудил фантазию Савраски, что, замечтавшись, она закрыла глаза и даже не заметила, как с полушёпота перешла на полный голос. — Они стали близки, как весло и вода, как мёд и пчёлы, как... как Василёк и Сав...

— Эй! — осёк её Михаил на самом интересном месте. — Яма, осторожно!

— Бла!.. годарю, дядь Миш, — опомнилась та, миновала препятствие и, выдохнув, вернулась к истории, но уже без ахов и растущей частоты сердцебиения: — Ламия родила ему нескольких детей. Она была счастлива, преисполнена любовью. По-другому жить она не умела. Но жена бога Неба прознала обо всём, и настал конец прекрасной истории. Она пришла в ярость, забрала у Ламии молодые годы и превратила её красоту в безобразие, а детей убила всех до единого. В отчаянии Ламия взмолилась к возлюбленному, но тот побрезговал её уродством и прогнал от себя, даже не заступился. Тогда Ламия прокляла белый свет и обратилась чёрной ведьмой. Она стала отнимать детей у других матерей и губить их.

Василёк задумался:

— Ну и дела тут у вас... Та ведьма, которую я знал, делала наоборот.

— А какую ведьму ты знал? — мгновенно заострилась Савраска. — Из Белоозера, что звали Серафимой?

— Да не то важно, как её звали, — перепрыгнул в свою очередь яму Василёк, — а то, что она помогала людям: одиноким – судьбу свою встретить, хворым – здоровье вернуть, роженицам – получить облегчение...

— Э, нет, — усмехнулась Савраска с досадою. — Эта до родов не доводит. К этой за другим приходят. Грех выкинуть из брюха, порчу навести. Плату малую берёт – и бегут к ней беспутные со всей волости.

— А какую она берёт плату?

— Крестик нательный, — проявил осведомлённость Михаил.

— И только?

Михаил хмыкнул:

— И только.

— Поговаривают, Ламия забирает через амулет или крестик жизнь у той души, с которой он повенчан, потому и живёт на свете целую вечность.

— Брешут, небось, — буркнул Василёк, запрятал свой нательный христов-оберег подальше под рубаху и застегнулся наглухо, до самого воротника. — Так, а коли не давать ей крестиков – стало быть, издохнет ведьма?

— Как не отдашь-то? — хмыкнул Михаил. — Не отдашь – сама возьмёт.

— Как это – возьмёт?

— Ха, да очень просто, — взялась Савраска пояснить, — как вас ещё берут-то? Принимает Ламия облик красавиц и заманивает мужчин, чтобы сковать их объятьями и выпить их кровь. Кровь даёт ей силу.