Пираты Великого Новгорода. (6). Пресветлый демон Биармии

39 (2). В гостях у Ламии

Василёк, перепуганный одновременно всем – и Савраской с её мечтами, и Ламией с её зрением насквозь, и собой, вынужденным отвечать так, чтобы никого не обидеть, – вскинул на Савраску глаза, как мальчишка на старшую сестру. Та, напрягая брови и вращая белками, наказала ему молчать «ради всего святого» – и он послушался, смолчал.

— Если так уж невтерпёж, — сказала Ламия, словно подала последний бесплатный совет, – обратитесь к Вещей птице, что в райском саду за тёплым Южным морем живёт. Кто-нибудь один. Единожды в сто лет она может изменить судьбу одного из людей. Эта вакансия свободна уже лет четыреста, насколько я знаю.

Савраска оглянулась на Василька, а тот смотрел на Ламию и беззвучно шевелил губами, соображая, что эта Вещая птица, верно, и есть та самая, о которой рассказывал Соломон! Неужто и вправду она существует?!..

Мысль была настолько оглушительной, что ведьма словно бы услышала её. Она резко обернулась на Синицу, но сделала это не как человек, а как сова, повернув голову назад и ни на пядь при этом не двинув плечами.

— Птенчик-то не промах, — уважительно сощурилась она, когда его разглядела, — сам-то пока мал, да большие крылья вижу за его спиною. Я люблю таких... — Вдруг Ламия как-то особенно глубоко им заинтересовалась и подошла ближе. Подвесив Василька на страх, как мясную тушку на разделочный крюк, она обнюхала его в области шеи и лица и прошипела: — Нечисть ходит за тобой по пятам. Но не пытайся уйти от неё. Она всё равно прихватит тебя, как прихватила Анфала когда-то.

Исчерпав интерес, ведьма отпустила Василька. Тот упал на землю, и руками тут же схватился за горло, содрогаясь то ли от удушья, то ли от предсказания судьбы. А пока он корчился и кашлял, хозяйка Ржавого леса обернулась к двум других. В их глазах она обнаружила пусть робкое, но любопытство. Это уже само по себе было проступком, в наказание за который полагалось бы немедленно перекусить им шеи, но утомлённая бесконечной властью своего голоса, взгляда и облика над этими жалкими, трусливыми и смертными, удовлетворившись более, чем надо, их непроходящей оторопью, Ламия скривила в улыбке свою растрескавшуюся прорезь и даже вскинула бровь, отчего её неживое лицо вдруг стало похожим на обычное, человеческое.

— А вы что, — обратилась она ко всей троице, — думали, что у него сами собой, ни с того ни с сего появились эти бельма?

Ламия отлетела вглубь своего жилища, встала на ноги и принялась наводить порядок, скрывая за будничностью действий острый интерес к вдруг открывшейся теме. Глаза её были сощурены, рукава засучены. Она выглядела сосредоточенной и деятельной, но, убирая долой всякий хлам, время от времени замирала, будто сама увлекалась переживаниями от собственного рассказа:

— Когда-то этот мир был совершенно другим. В нём было равновесие. И Анфал тогда был тоже другим. Он был лихим, и он был светлым...

— Я, я помню, — неожиданно встрял Михаил, и Савраска, испугавшись последствий, в ту же секунду метнула в дядю из глаз острые «стрелы».

К их счастью Ламия проглотила «мужичью» дерзость, сделав, однако, Михаилу предупреждение недобрым взглядом.

— Вот, он помнит. — Она кивнула и продолжила: — И летел Анфал на коне с ветром наперегонки и песни удалые присвистывал, и не было ему равных ни на суше, ни на воде в доблести и отваге.

Рассохин то ли очевидного намёка не понял, то ли ревность его так заела, но он опять встрял почему-то:

— Это как сказать...

Буркнул и отвёл взор, как делают пукнувшие в тесном помещении гордецы, желая отвести от себя подозрение. И этого Ламия терпеть уже не стала. Она подошла к Михаилу вплотную – так, чтобы заглянуть ему прямо в глаза, но тот упорно увиливал, скашивая их по сторонам, и, как говорится, сам напросился: ведьма схватила его пальцами за подбородок и силой повернула бородатую физиономию против своей.

— Возгордился...

Она смотрела на ушкуйника въедливо, пытливо – как смотрят в зубы дарёному коню, и в продолжение этого взгляда лицо её, словно маска, начало отделяться от черепа. Морщины и трещины преобразовались в разломы на коже, из разломов возникли разрывы, из которых в свою очередь выбились яркие, но холодные лучи цвета яда. Было похоже, что эта «маска» вот-вот станет лицом Михаила.

— Тётушка Ламия! — вскрикнула Савраска, чтоб её остановить.

Но та слушать не стала и жестом другой руки заставила девушку умолкнуть. И пока Савраска, задыхаясь от ужаса, с силой раздирала вдруг слипшиеся губы, Рассохин багровел от цепкости хвата и силы нажима длинных, уродливых пальцев. По шее мужчины, скулам и щекам, словно змеи, поползли к глазным яблокам артерии и вены, раздувшиеся под напором его жизненных сил, затянутых в жадные, ледяные глаза Ламии. Это выглядело, словно колдовское избиение, словно издевательство сильного над слабым, и требовало вмешательства, но Савраска в буквальном смысле проглотила язык, а Василёк, чуть отдышавшись и оставаясь, как ему было велено, в стороне от «разговоров взрослых молодых людей», в страхе попятился назад.

Пятясь, он оступился и покачнул какие-то стойки. Возмущённо звякнул узорчатый ларец. Зашипели растревоженные шкурки змей и лягушек. Гремя о его бедовую голову и друг о друга, повалилась с полатей ломаная и битая посуда. Вместе с посудой на Василька попадали всякие короба, рухлядь, а также упала, чуть до смерти не напугав, иссохшая до размера репки одноглазая голова на петле из зелёной замши, запыленная, как давно наскучивший фетиш. Ламия отвлеклась. Она выпустила Михаила, который не успел смертельно пострадать и теперь приходил в себя в руках опять заговорившей Савраски, и с негодованием вырвала сушёную голову у княжича из рук, словно никто к её собственности не имел прав прикасаться.

— Возгордился Анфал, — продолжила она свой рассказ, — и, посчитав, что судьба благоволит ему и всё ему подвластно, однажды десять лет тому назад сел играть в кости с самим Водяником, Водяным Царём. Никто, даже первый бог Неба не отваживался играть с Водяным Царём после того, как проиграл ему и небо впервые пролилось на землю каплями дождя. Но Анфал был азартен, Анфала захватил кураж. Семь дней и семь ночей играл он с Водяником, не поднимаясь из-за стола. И поначалу ему везло очень сильно. Он выиграл у нечистого всю болотную руду, затем – весь речной жемчуг. После этого он прибрал к рукам все сокровища затонувших лодий, а напоследок – все течения рек и озёр и право властвовать на них неоспоримо. И когда от успеха у Анфала помутился рассудок и от удачи застились глаза, Водяник поставил на кон своих рабов – души нечестивцев, которые одним лишь числом своим могли бы накрыть целые страны. Анфал так уверовал в удачу, что бросил кости не задумавшись. И проиграл. Водяник был доволен. «Теперь ты должен мне души всех нечестивцев», — сказал он. «Да будь я проклят!», — отреагировал поражённый Анфал, а Водяник как будто только этого и ждал. «И свою душу – тоже», — уточнил он, рассмеялся и сокрылся в омуте, а глаза Анфала вмиг заплыли рыбьим бельмом и сделался он закрепощённым холопом Водяного Царя до тех пор, покуда всех нечестивцев на дно к нему не отправит.