Пираты Великого Новгорода. (7). Сказы райской птицы

3 (2). Если повезёт

Девочки, как по волшебству, очутились на комфортной для себя глубине. В воде они теперь стояли по пояс и легко могли бы повиснуть у КРИСТЕН в объятьях и даже в пояс ей поклониться, но, пережив разом столько ужасов и метаморфоз, растерялись и не нашли ничего лучше, кроме как перекреститься. Возымело ли действие крестное знамение, или русалки посчитали ненужным более задерживаться здесь, но они тотчас же опустились под воду, а на гладь реки мгновенно легла жирным слоем волна, вывернувшись из-под носовой части корабельного киля.

Дети подняли головки: ладья! Да не простая ладья - воинская!

Корабль шёл течением - вёсла отдыхали. Над бортами горели масляные огни, в свете которых даже рисунок на парусе был хорошо различим. Девочки никогда не видели новгородского герба так близко, но однажды им случилось быть свидетелями большого торгового каравана, шедшего вверх по реке мимо их деревни. Он с таким достоинством и так горделиво нёс навыкате точно такую же парусную роспись, что даже тятька оторвался от работы и задрал подбородок, самодовольно протянув: «Наши. Наши идут...»

-- Наши, -- взволнованно повторила за отцом Манька.

В ту же секунду их заметили.

-- Люди за бóртом! -- крикнул рулевой.

Как по команде, над бортами выскочили сонные бородатые лица, а единственное гладкое свесилось к девочкам особенно низко и, с особым вниманием их рассмотрев, по-женски тонко ахнуло и жёстко, по-мужски, повелело:

-- Становь! Якоря бросай! Живо!

Чугунные крючья бухнулись в воду, со дна поднялся гулкий скрежет - и ладья остановилась напротив двух с половиной озябших и напуганных фигурок...

* * *

Красота женщины - удивительная штука. И вроде её сила со временем должна уходить, но ты видишь, что годам она не подвластна. День ото дня её способность пленить, восхищать, покорять только прибывает, и объяснения феномену нет до сих пор. Даже франки, придумав, кажется, для этой загадки целый язык, не смогли решить её ни словом «изысканность», ни словом «шарм», ни «элегантностью», ни, тем паче, «ноктюрном».

И что бы ни происходило с ПАВОЙ, она становилась всё краше. Всё краше, и краше, и краше! Возраст дал ей уверенность в себе, уверенность наделила серьёзностью, а серьёзность необычайно шла её ровному лицу. Воинская слава добавила ей стати. Любовная драма придала глубины её голосу и глазам. Волосы она теперь затягивала в боевой, «варварский» хвост, что-то наподобие конского, которые ещё сильнее заострял её славянские скулы. Рождение ребёнка прекрасно сказалось на цвете кожи и блеске локонов, болезни отточили фигуру, а командный статус сделал черты яркими, будто их подвели краской. И эти чёрные штаны! и этот чёрный кожаный нагрудник! и этот меч за спиной, и сапоги на ногах, и пояс над бёдрами крутыми, как звёздный небосвод! Ах, это было просто невозможно!

А как она была прекрасна, когда, свесившись с борта ладьи, разгоняла ночь кошмаров отблесками масляных ламп! Ни дать ни взять живая богиня! И если бы девочки были мальчиками, они бы непременно влюбились в неё без памяти. До самозабвения. До непостижимого, недостижимого в их жизни идеала. Впрочем, они и так смотрели на Паву, как на звезду, упавшую с неба прямо им в ладошки под единственное загаданное желание, чтобы она никогда теперь, никогда, никогда, никогда из объятий их не выпускала.

Пава, конечно же, девочек сразу узнала, приветила, обращалась только через ласкательное уменьшение имён и так крепко прижимала к себе, что ощущала сердцем их жалобный трепет даже сквозь плотный нагрудник. Целовала в макушки и лобики, сыпала вопросами «Как?», да «Что?», да «Почему?» и в горячке встречи не сразу вспомнила о главном, но увидела Ванятку на руках одного из гребцов и спохватилась:

-- А мой сын, девочки - где?..

Разговор затянулся до самого утра. Ванятка уснул, как только его накормили. Он плакал, пока нервничали взрослые, а взрослые успокоились - и он сразу же угомонился. Сидели у бивака втроём, пока мужчины устраивали волок. Набивая щёки поджаренной булкой, виноградом и сыром, дрожа от страха и благоговения перед этой женщиной, Манька рассказала ей обо всём, что с ними приключилось. История началась от калитки, когда охотники за живым товаром, щёлкнув плетьми, погнали караван с Новгородской земли дальше южных степей, и закончилась здесь, на порогах, где Пава выручила их из реки. Вспоминая, Манька часто останавливалась, чтобы перевести дух и проглотить слёзы, но иногда такие остановки слишком затягивались, и тогда её подхватывала Понька, менее впечатлительная в силу большей младости лет.

Пава не перебивала девчонок и не подгоняла - понимала, как легко сбить детей с откровенности одним неловким замечанием или несвоевременной просьбой скорей перейти к сути. А суть, при всём уважении, для Павы заключалась исключительно в том, где теперь её мальчик. И для неё не стало неожиданностью услышать, что он в Каффе. Для неё было сюрпризом узнать, что он оказался там на три дня раньше всех её расчётов. Это означало, что её действия теперь подпадут под юридическое право Генуи и, вероятно, придётся пойти по трупам её невинных граждан, либо искать благосклонности Консула, правителя генуэзских колоний в Крыму, до которого не дотянуться...

-- Пава, -- оторвал её от мыслей сонный голос ребёнка.

-- Что, Манечка? -- откликнулась та.

Корабельная дружина одолела пороги, и детей перенесли на палубу. Там им настелили шкур, их укутали, со всех сторон укрыли - и впервые за долгое время им было тепло и спокойно, как цыплятам под пуховым брюшком наседки, и лёгкая корабельная качка убаюкивала их, словно люлька, унося в путешествие по сказке сновидений, где всё, наконец, кончится чем-то хорошим. Ванятка спал, обложенный сёстрами с обеих сторон. Понька подлезла к нему первой. Сдалась глубокой ночью, а до этого всё боролась с дремотой, равняясь по старшей сестре. Манька же досидела с Павой почти до утра. Ложась, она никак не закрывала глаза, хотя очень устала - словно боялась, что Пава исчезнет, когда она проснётся.