Пираты Великого Новгорода. (7). Сказы райской птицы

4 (1). Под красным солнцем вечным сумерек

Хрустя по отмершим еловым веткам и сминая подошвой засохшую листву, без дороги, сбивая сапоги о камни монотонного скалистого подъёма, шагал ЛУКА ВАРФОЛОМЕЕВИЧ, а верней - его бессмертный дух, отказавшийся от счастья неземного бытия ради того, чтобы остаться здесь присматривать за своими. Лука казался измождённым. Не то чтобы на нём совсем не было лица, но занятость последних дней определённо отразилась на нём, как если бы он не спал трое или четверо суток.

Впрочем, он мог бы миновать этот подъём гораздо проще. Обычно он, как все и подобные ему, ходьбой себя не утруждали, а появлялись, возникая на стыке света и теней, в любом месте, которое им было нужно. Но именно в этот раз ему было нужно, чтоб его слышали издалека. Слышали и трепетали. Чтоб от звуков его приближения у оборотней заранее вздыбились холки и поджались хвосты. Поэтому он шёл, растирая о землю рассветные лучи уставшими ногами, прямо к ним в лежбище.

Гули обретались в широкой пещере с низким, сводчатым входом, пробитым сверху сталактитами, как зубами дракона. Перед самóй пещерой устроилась между скалами полянка, точно много миллионов лет назад гигантский змей оставил в остывающей лаве след от своей трёхпалой ступни. Здесь хвостатые щёголи с драными боками лаялись за лучшие куски мяса. Здесь красавицы в облике побитых гиен передвигались на четвереньках и обгладывали кости, оспоренные друг у друга в иерархической стычке. Здесь гули прятались от людей, демонов и богов. Здесь, под светом всегда красного солнца, их мог найти лишь тот, кому было дано перемещаться между демонами, людьми и богами.

Лука зашёл сюда, как к себе домой. И даже не зашёл, а вторгся. Без уважения к жилищу, без почтения к его хозяевам он прошествовал в самый центр, обстучал грязь, присохшую к сапогам, и уселся на груду из крупных камней, наваленных вручную для вожака. С этой груды вожак озвучивал свои решения, и она служила ему достойным возвышением, а Лука плюхнулся на неё сверху, точно на табуретку.

Гули пригнули шеи к земле, отступили на расстояние, показавшееся им безопасным, и выстроились полукругом. Оттуда они даже осмеливались поглядывать на гостя, хотя открыто поднять глаза всё же не решались и только раздражённо скалились, угрожая ему на своём языке, не переходя, однако, к действиям. Лука на них внимания не обращал. Для него заурядные члены стаи были чем-то вроде тучки комаров - злобной, суетливой, но бессильной перед хвойным дымом, окутавшим лакомого хряка. Он сидел на камне, тяжело опираясь на руки, и ждал, когда смелости подойти к нему наберётся сам предводитель.

А предводитель, тем временем, делал вид, что ничего особенного не происходит, что всё так и надо, что он по-прежнему тут хозяин положения и вовсе не боится этого типа с обескровленным лицом, а просто позволяет ему то, что не позволено больше никому, на правах старого и доброго знакомца. Это имело на стаю некоторый эффект, но затягивать с эдаким притворством было нельзя: Лука мог выволочь его за шкирку на разговор, и тогда ущерб в авторитетности был бы гарантирован. Поэтому пусть с кривой, но всё-таки с улыбкой, пусть боковой, но всё-таки походкой он заставил себя отделиться от соплеменников и поковылял здороваться.

Убийца подходил к духу-хранителю, пресмыкаясь перед ним и одновременно стараясь держать голову вверх, чтобы со стороны казалось, будто они с ним ровня. В таком же стиле он и начал:

-- Отлично выглядишь, Лука.

-- Смеяться вздумал, Ша-Абай?

-- Если бы ты мог увидеть своё отражение - ты бы понял, что я душой не кривлю. Никогда не кривил и на этот раз - тоже.

-- О душе ты ничего не знаешь, Ша-Абай. Ты соврал уже в этом.

-- Ах, и глаза у тебя, Лука! Какие глаза!.. Не пойму, какого они цвета... Какого они у тебя цвета?

-- Беспросветного. Снимай шкуру, зверь. Допрыгался.

-- О-йо-йой, -- завилял хвостом людоед, как безобидная лисица, -- мы сегодня такие грозные.

-- Довольно, Ша-Абай. Я не подхалимства твоего ради явился сюда. Мне твои ужимочки и шутки, как мертвецу перезвон к обедне. Снимай шкуру, или её сниму я.

Лука предупредительно расправил плечи, выпрямил спину и, подтянув рукава, обнажил ручищи, которыми при жизни душил взрослых медведей.

На это гуль разулыбался и залепетал:

-- Какой ты красивый, Лука! Какой красивый ты, когда злишься! Обожаю тебя!..

-- Твои губы шевелятся, но я не разбираю, что они говорят.

-- Ладно тебе, ладно - не сотрясай. Ну, сделал я попытку показаться лучше, чем есть - неудачную, но что ж меня, распечь теперь из-за этого? Ляпнул по легкомыслию - с кем не бывает?

-- Со мной.

-- Ты что-то очень серьёзен сегодня. Вот не люблю, когда ты так серьёзен, Лука. Серьёзность тебе не к лицу.

-- Значит, я буду уродом, -- отрезал Лука, переходя к сути. -- Только ты этого не увидишь. Ты как будто ещё не понял, Ша-Абай: игра в предупреждение кончилась. Конец всему на свете приходит однажды, и сегодня он пришёл для тебя.

-- А сегодня что, Солнце и Земля поменялись местами? -- насмешливо оскалился гуль и, ожидая драку, приготовился защищаться.

-- Нет, Земля там, где ей положено быть, и она по-прежнему вращается вокруг Солнца. Всё, как всегда, Ша-Абай, только нюх твой подвёл тебя ужасно - и сегодня ты совершил нечто, что выбросило Круг твоей собачьей жизни на виток моего рода.

-- Наши Круги всегда пересекаются с чьими-то другими - этого невозможно избегнуть...

-- У других есть свои хранители. Если они не справляются - мне плевать. До других мне нет дела, Ша-Абай, я смотрю лишь за собственным родом. Мальчик, на которого ты охотился сегодня - мой сын. Я должен вмешаться.

Ша-Абай опустил морду, чтобы скрыть напряжение челюстей:

-- Под закон родового возмездия хочешь подвести меня, лукавый?

-- Я? А причём тут я? -- Лука поморщился и вздохнул от необходимости объяснять ещё и такие элементарные вещи. -- Ты на себя погляди. Вас теперь почему так мало осталось - не догадываешься, нет, почему? Так я тебе отвечу. Потому что вы, как и всякие стайные твари, не умеете брать ответственность на себя. Давите гуртом, жмётесь, трётесь друг у друга за спинами, а вперёд выталкиваете тех, которых не жалко, обязывая и́х думать о вас. И поэтому, когда Провидение вáс выносит на передок - вам приходится сдохнуть, ибо решения, которое могло бы вас спасти, вы принять уже неспособны. Даже сейчас, у смерти на хвосте, тебе удобней обвинить меня в своей неудаче, вместо того, чтобы признать, что это ты, Ша-Абай, ты сам на родовое возмездие нарвался. Ты знал, на что идёшь, ты знал, что последует за этим, но ты понадеялся на то, что отвечать тебе за это снова не придётся.