Пираты Великого Новгорода. (7). Сказы райской птицы

5 (2). Четыре пути, три дорожки

Рассохин не упустил момента высказать Ляпе всё, что он считал подходящим:

-- Степан, это чистое безумие! Это безумие, идти на Сарай! Безумие, опомнись!

Тем не менее, этим же утром тот собрал молодцев и громко, как любят господа новгородцы, объявил им о походе на Сарай. Собрание проходило по вечевому принципу - естественно, задавались вопросы. Он сразу же честно предупредил, что в этот раз предприятие будет сильно отличаться от набегов, к которым они все привыкли за годы озорства; что традиции грабежей хоть и предполагается соблюсти, однако для большинства из них куда более вероятным приобретением будет дырка в груди, нежели серебришко.

Речь не очень впечатлила ушкуйников. Призыв второй раз подряд идти умирать за «спасибо» да ещё и за далёким бугром был чужд лихачам и чёрствую броню корыстных сердец оказался пробить не способен. Тогда право воздействовать на сорвиголов Степан уступил Михаилу. Тот поблагодарил зачинщика, но от столь высокого доверия отказался, ещё дважды повторив свой тезис о безумии. Ляпа, в свою очередь, окрестил безумием отпустить Хана и дать ему время собраться для реванша. Михаил контратаковал отсылкой к истории и Уложению вольного братства, который призывал ушкуйников воздерживаться оттого, чтоб мешаться в большие политические игры и решать дела целого государства, а Степан парировал тем, что он и есть государство - тысяцкий Великого Новгорода, второй человек Новгородской Земли - и что той политической мудрости, которую он, якобы, обрёл, ему хватает, чтобы понять остроту момента и благословить речной десант на высадку в самом вражеском сердце.

Примечательно, что весь этот горячий, необузданный спор они провели без единого слова. Нельзя было допустить, чтобы рядовые воины обнаружили раздрай во мнениях руководства, поэтому Степан и Михаил разговаривали молча, с минимальным количеством жестов, лишь на одном движении глаз. Степановы очи оказались убедительней. Ляпе удалось пронять Рассохина взглядом с идеей о высокой, хоть и невыполнимой миссии ради всечеловеческого блага, и тот, воспламенившись, обратился к собранию с таранной мощью таких слов, как «отечество», «опасность», «священный долг» и «доколе».

Лозунги подействовали на молодых людей опьяняюще. Аудитория восприняла обращение Михаила с восторгом. Три тысячи глоток набухли зычным согласием, но согласием не разразились: за исключением особых случаев, в среде ушкуйников не было принято хвататься за топоры при первом же кличе. Полагалось взять паузу перед ответственным решением, чтобы принять его здраво и взвешенно, а не в угаре первичного энтузиазма. Непогребёнными оставались ещё пара сотен тел - то есть, до самой ночи у них гарантировано было время подумать.

Но до ночи молодцы не столько махали лопатами, сколько языками - шушукались и возражали друг другу. Кое-где даже с повышением тонов. Кое-где с ощупыванием физиономий. В последнем особенно отличились УР и ЯР, лишившиеся на фоне взбудораженных нервишек последних навыков конструктивного диалога. Рыжебородые так рвались скорей добить Хана, что удивительно, как удалось избежать вооружённых поединков, поскольку их оппоненты были сильно против идти за этим аж до самого Сарая, вдоль голых степных берегов, где ушкуи для ордынских разъездов что яблочки на мишенях. И, с одной стороны, Хан был беспомощен, как никогда, и момент покончить с ним представлялся невероятно удобным, с другой - возвращаться пришлось бы зимой, по льду, что непозволительно растягивало и усложняло бросок туда-обратно.

-- Это ничего, -- заметил Степан, -- в Крыму[17] отогреемся. Там и перезимуем...
--------
[17] Крым - это название полуострова, ныне входящего в состав Российской Федерации, известно ещё с XIII века, так что Степан вполне мог его знать и пользоваться им.

* * *

Следующим утром на реку вышли и разом ахнули вёслами полторы сотни ушкуев. Никогда ещё в истории вольного братства не собиралось такого числа ради одного похода. Если встать на речном берегу и замереть от восхищения в момент, когда появится флагман, можно простоять так целый час, а замыкающий ушкуй даже не покажется. На Сарай двинулись все, кто пришёл со Степаном из Великого Новгорода, плюс полтысячи новичков из разных княжеств, рискнувших вкусить отчаянной жизни.

Царевич провожал их с высокого утёса. Стараниями Серафимы он уже находился в седле и сидел в нём уверенно и твёрдо, но, глядя на уходящие вниз по течению лодки, долго засиживаться не собирался. Чувство горечи - едкое, скребущее по душе будто бы кошачьими когтями - делало всё, чтоб он не чувствовал себя спокойно здесь, где войско союзников, без которых у него не возникло бы будущего, устремилось против его соплеменников, без которых у него не сложилось бы прошлого. Теперь его возвысят - в этом не было сомнений. Его уже славят в Москве, славят во всех союзных княжествах, о нём уже расспрашивают заезжих торговцев в Литве - он не какой-нибудь наследник или, тем паче, узурпатор. Он спаситель отечества русов! Хорошо, но как быть со своим отечеством? Его врагом был Хан - лично Хан и те, кто вознёс преступления Хана выше правды, - но врагом не был Сарай, врагом не была Орда и не были монголы!

Он требовал от себя немедленных действий, но что может сделать человек, сделавший выбор? Кто он на самом деле: монгол или русский, предатель или герой, тенгрианец или христианин? Какое из его имён останется под Вечным Небом?..

Над ухом постоянно кто-то гундел. СОТНИК Бобров, ВЛАДИМИР Храбрый, два вездесущих китайца СИНЬ и ЛЯНЬ, Митька, Серафима и рынды - все они тоже были здесь и беспрестанно обсуждали произошедшее, анализировали происходящее, высчитывали шансы новгородцев на успех и на неудачу. Он же ничего этого не слышал. Он будто бы оглох от одиночества, придавившего его, точно крышкой гроба, в данную минуту. Он слышал только вёсла ушкуйников: как ритмично и напористо рыли они воду и всё глубже и глубже погребали его под тяжестью дум, засыпая плескающим звуком, как свежей землицей.