Пираты Великого Новгорода. (7). Сказы райской птицы

6 (1). Шкварка в зелёных колготах

Вынырнул Синица совершенно прибитый, как если бы старший брат получил подзатыльник от младшего. Однако, вынырнув, он увидел такое, что немедленно собрался обратно в пучок: молодцеватым, боевым порядком, далеко расталкивая воду, шла мимо него флотилия ушкуев. Гигантские лодки двигались вперемешку под красными и белыми парусами то с гербами на них, то с медведями, то с рунами благословения от древних славянских богов. С носов вздымались в ярости резные головы зверей, над ними в даль глядели из баллист бочонки с «греческим огнём», по бортам зорко следили за берегами привешенные щиты, а над щитами зубоскалили копья.

«Ушкуйники, что ли?» -- предположил Василёк.

Вёсла очерчивали дуги над волнами слаженно и мощно и напомнили княжичу о крыльях, что возносят над миром тяжёлое тело Вещей птицы. И пока они не улетели совсем, он поскорей выплеснул воду изо рта и во весь голос крикнул:

-- Эй, там! Молодые люди! Рассохина Михайлы нет ли средь вас?

К выкрику с воды деревянные птицы остались безучастны. Они как шли, махая крылами, так и продолжали идти, не имея привычки отвлекаться по дороге к цели.

-- Эй! -- повторил Василёк с надрывом. -- Рассохина не видали, а?!

Его страшно возмутила их надменность. Их напыщенность, высокомерие, апломб. Словно это были не плоскодонные лодки с бродягами на борту, а набитые сундуками мореходные торговцы о трёх парусных мачтах. Неужели так трудно ответить всего лишь «да» или «нет» на элементарный вопрос? Или что - они его не видят?

Нет, они его видели. Они ничего не упускали из вида. И от общего строя ушкуев отделился один, расшитый золотом по парусине, и повернул режущую кромку прямо на оборзевшего крикуна, чтоб раздавить его, размозжить, расплющить. Василёк как-то сразу умолк и затаился, погрузившись в воду по самые уши. И когда он чуть ли не рык услыхал из резной медвежьей пасти, ушкуй остановился, а на его носу бородавкой выскочила голова Ляпы.

Степан оглядел Синицу с макушки до ушей и с призывом обернулся через плечо - через секунду на носу выскочила вторая «бородавка» и бýхнула:

-- Кто меня спрашивает?..

* * *

-- Кто меня спрашивает? -- скинул Михаил на Василька слова тяжелые, как якорь.

Тот, увидев его, в ответ залился птичьим щебетом:

-- Михайло! Живой! Я знал, что ты справишься! Я знал, я говорил Савраске! Бог мой, как же я счастлив тебя видеть! Ты... Вы вниз ведь идёте? Подбросьте меня по дороге! Пожалуйста!

Василёк сиял так, что хоть вместо солнышка подвешивай его. Михаил тоже радостно всплеснул руками, когда его узнал, наполнил рот восторгом и собрался было выпустить оттуда «Синицу», но вдруг сделался серьёзным, даже хмурым от степанова вопроса:

-- Михайло, кто это?

-- Это? -- Рассохин замялся. -- Да никто. То есть - так себе, знакомец один по этой... по линии этого... Бертольда Шварца.

-- Кого? -- поморщился Степан. -- Какая шкварка, Рассохин?

-- Да не шкварка, -- заторопился пояснить Рассохин, -- а это... Был монах такой. Монах такой был. Шварцем, вроде как, звали. Чёрт его. Бертольдом.

Степан насторожился:

-- Немчура, что ли?

-- Хрязин![15] -- с убеждённостью соврал Михаил.
----------
[15] Фрязин (во мн.числе - фрязи) - так на Руси называли всех романоговорящих иностранцев, что в большинстве принадлежали к французам или итальянцам (генуэзцам). В Подмосковье до сих пор имеются географические названия той поры: Фрязино, Фрязево, Фряново.
----------
Василёк не мог слышать их переговоров, зато он отчётливо видел, как широченная улыбка на лице Михаила затмилась резкой галочкой бровей, и заволновался, предположив, что ничего хорошего для него там, наверху, не обсуждается.

-- Оставим его здесь, -- равнодушно предложил Михаил.

-- Как это оставим? -- с легким недоумением возразил Степан.

-- А на кой он нужен?

-- Как это на кой, Михайло, ты что? Он же - хрязин, попросил по-русскому «пожалуйста». -- Ляпа улыбнулся другу и к его ужасу скомандовал. -- На борт плотовщика!

По команде к Васильку потянулись с борта спасительные руки новгородцев. Но чтоб Василёк да в одной лодке с новгородцами - это для Михаила было страшным сном. И сон этот уже начал сбываться, но пока не дотянулись друг до друга пальцы, пока не сцепились кисти рук, у него ещё было время этому помешать.

-- Степан, Степан, мы не можем взять его с собой, -- затараторил он, лихорадочно подыскивая причины.

-- Это почему?

Степан отреагировал мгновенно, но у Рассохина уже была готова отговорка - и он облегчённо выдохнул.

-- Двадцать с лишком годков ему. Двадцать два, если не ошибаюсь.

-- И что? -- удивился Ляпа.

-- Как - и что? Пацан ещё с людьми-то молодыми ходить!

Степан не посчитал это аргументом, ответил коротко и сухо:

-- Луку Варфоломеича помнишь? В семнадцать начал.

И не поспоришь. Тут бы сдаться Михаилу, но он придумал ещё кое-что, чем очернить Василька:

-- Хмельного не приемлет.

-- Луку Варфоломеича помнишь? -- повторился Степан. -- Тоже сперва: я не я, мне мамочка не дозволяет. А потом один семерых угуливал так, что те три дня стонали, мамочку ту звали, чтоб пожаловаться на сынка.

-- Ну... -- Михаил задумался, почесал лоб и нашёлся: -- К девицам несдержан!

-- А найди средь нас другого.

-- С Москвою снюхался!

-- А мы - нет?

-- Ненадёжный!.. Языками разными чешет - поди знай, что у него на уме.

-- Сгодится толмачом.

-- Баламут! О свободе, равенстве и братстве рассуждает!

-- О, дык он как родной приживётся у нас! -- заключил Степан и отрезал: -- На борт его!

-- Отставить! -- осмелился Рассохин. -- Нет, Степан, постой... постой...

-- Отставить, -- подтвердил команду Ляпа и скептически вздохнул: -- Ну, что ещё-то?

Михаил, показалось, отчаялся, и вместо внятных доводов жамкал ртом какую-то кашу.

-- Не хотел я говорить, но он...