Пирог для соседа

Глава 1. Лера

Сегодня, как назло, стояла на удивление чудесная погода. Легкий ветерок, ласкающий кожу своим тёплым дыханием, словно специально спасал от яркого, уже по-летнему припекающего солнца. На нежно-голубом, акварельном небе — ни облачка, а на деревьях колыхались от этого ласкового ветерка ярко-зеленые, почти салатовые листья — ещё молодые, не успевшие покрыться пылью. Казалось бы, это мог быть чудесный день. Идеальный. Если бы не одно «но», которое перечеркивало всю эту безмятежность.

Я сидела на новой лавочке внутри огороженной небольшой территории, больше похожей на клочок земли, отвоеванный у города. Мой потухший взгляд сначала уперся в венки и букеты цветов, лежащий на горке свежей, ещё влажной земли, а затем медленно переполз на деревянный крест с табличкой. На жестяной пластинке были выбиты даты: рождение и смерть. Расстояние между ними было маленьким на мой взгляд.

Слез не было. Вообще. Если честно, я и вчера не плакала, пока гроб с маминым телом медленно опускали в землю. Этим я определенно возмущала родственников, собравшихся по ту сторону людского приличия. Каждый из них, сочтя своим долгом, не поленился подойти и вонзить иглу:

— У тебя мать умерла! Неужели даже слезинки не прольешь?

— У тебя мама умерла, почему не плачешь? Совесть есть?

— Вот же черствая, хоть бы всплакнула для приличия.

Я думала тогда: где же вы были, когда мама болела так сильно, что её крики разрывали тишину квартиры днями и ночами? Когда она выла в подушку, комкая мокрую от слюны и слез наволочку, боясь разозлить соседей за стенкой? Наверное, это звучит чудовищно, но для меня мамина смерть — это освобождение. Не мое, нет. Мамино. Освобождение от той дикой, животной боли и ежесекундных страданий. Я, как бы страшно это ни звучало, была даже немного рада, что мама наконец отмучилась. Потому что последние полгода — это была не жизнь и даже не выживание. Это было… доживание. Никто бы не помог и ничего бы уже не помогло, оставалось только ждать конца. И мучиться. И это было самое страшное, что может видеть ребенок.

В конце концов, у нас с мамой никого не было. Отца я не знала — так, расплывчатое пятно в детских воспоминаниях. Бабушка с дедушкой давно уже умерли. А отношения… Ну какие могут быть отношения, когда все твои мысли, вся зарплата и каждая свободная минута только о болеющей маме?

Вчерашний день выдался сумбурным, тяжелым, а еще — болезненно неуместным. Неуместные дальние родственники с их фальшивыми причитаниями, неуместные комментарии, неуместные вопросы. Один вопрос даже сумел удивить, хотя, казалось, меня вообще уже ничем не прошибить. Но вот как оказывается, можно.

— Лер, а тебе ведь мамкин телефон больше не нужен? — пропела троюродная тетя, блестя жирными от скорби, наверное, щеками. — Отдай, а? А то у моего Лешки телефон выпал, разбился вдребезги. А тебе-то он все равно не нужен.

Я тогда долго смотрела на нее, пытаясь уложить все, что она мне говорит, в связное предложение. Но не могла. Поэтому, бездумно хлопнув глазами, просто развернулась и ушла в другую комнату. Что я ей сейчас скажу? «Спасибо за заботу»? Вот уж…

Вернулась в квартиру я часа через два. И там было так пусто, будто душу вынули вместе с запахом лекарств. Сделать ничего не хотелось. Руки опускались. Но надо было как-то существовать дальше.

Я с тихим, почти беззвучным вздохом переоделась в домашнее: растянутую старую серую футболку, которая помнила лучшие времена, и потертые, пузырящиеся на коленях штаны. Открыла скрипучий шкаф и стала перебирать вещи. Все, что мамино — аккуратно складывала в большие черные мусорные мешки. Потом в церковь отнесу, пусть раздают нуждающимся. Протерла полки влажной тряпкой и вдруг осознала: шкаф-то почти пустой. Мамина одежда занимала львиную долю. И вот зачем он мне теперь, этот монстр из ДСП?

Я сняла постельное белье то самое, на котором мама ушла, запустила стиральную машину, а потом подумала и выключила её. И выкинула белье. Все равно спать на нем не смогу. Потом принялась разбирать остальные шкафы и комоды. Надо же, а вещей-то у меня самой — кот наплакал. Все или мамино, или старое, выцветшее, просящееся на помойку. Я занималась всем, чем угодно — мыла, протирала, перекладывала, — лишь бы не думать. Лишь бы голова была занята ерундой. Еще бы документами заняться, но это пугало до дрожи в коленях. Перенесла на завтра.

Отвлек меня от этого механического, спасительного быта громкий, яростный стук в дверь. Кто-то лупил кулаком так, будто хотел высадить дверь с петель. Логично, звонок уже год как не работает. Я вздохнула, вытирая мокрые руки о штаны. Родственники что ли пожаловали за добычей? Только вот что им тут брать? Разве что тот самый шкаф отдать, да комод из зала.

Но за дверью стоял мужчина. Злой. Огромный, как скала, с густой бородой, в домашней растянутой футболке. Карие глаза смотрели на меня с плохо скрываемой яростью.

— Вы меня топите! — пробасил он, даже не поздоровавшись.

Я растерялась. Кого я топлю?

Топлю?!

Сердце ухнуло куда-то в пятки.

Я тут же развернулась и быстро побежала в ванную. Непослушные, дрожащие пальцы никак не могли поддеть пластиковую фальш-стенку, чтобы посмотреть на трубы. Но ноздри уже уловили отвратительный, сладковатый запах сырости. Что-то было не так.

С горем пополам стенку удалось отодвинуть в сторону.

— Твою ж… — выдохнула я.

Старый чугунный стояк был внизу, у самого пола, в мутной, холодной воде, которая медленно, но верно прибывала, грозясь перетечь через край стенки в ванной.

Я вздохнула, с силой сжав переносицу двумя пальцами, и развернулась. Тут же, «нос к носу», уткнувшись в широкую мужскую грудь, от которой пахло табаком и мятным шампунем.

— Извините, — глухо сказала я. — Идем.

— Куда? — настороженно спросил сосед.

— К вам. Осматривать ущерб.

В этот же миг в мою открытую дверь, как к себе домой, забежала дородная женщина в халате — тетя Наташа.

— Вы нас затопили! — с порога, даже не спросив разрешения, начала ругаться соседка с третьего этажа. Голос у неё был визгливый и режущий слух.