Пищеблок. Последняя смена

Глава 5

“Нет, ну сколько можно?”, – вздыхая, думала Ниночка, прислушиваясь к тихому шепоту, доносившемуся из палат.

Прошла почти неделя с начала лагерной смены, а Леша злил ее все больше и больше, хотя прежде ей казалось, что больше уже просто невозможно. Но нет… лишь казалось. Он вообще ни о чем не беспокоился, постоянно улыбался и Нине хотелось стереть с его лица эту раздражавшую ее до зубовного скрежета улыбочку.

Вот и сейчас, вожатая опять осталась одна на тихий час, а Лешка умотал из корпуса, под предлогом того, что у него скрутило живот, и ему срочно надо в медпункт.

Ага, скрутило, как же… Лешка был здоровый, как бык, и сметал все, что видел, а его широким плечам позавидовал бы любой пловец. Да и при своем уходе на больного он не сильно походил, потому что бежал по дорожке уж чересчур резво. Только если вожатый болел воспалением хитрости, однако по таким болезням отдых не полагается.

Но не могла же Нина заставить его остаться в самом-то деле? А вдруг, и впрямь он не врал? Стало бы ему хуже, и тогда осталась бы она до самого вечера одна на целый отряд.

На самом деле, Нина преувеличивала безответственность Алексея Александровича.

Несмотря на все свои недостатки и какую-то показушную несерьезность, когда пару дней назад Нина сама себя перед обедом плохо чувствовала, он с отрядом и один вполне справился. Никого из пионеров не потерял, да и слушались они его по-прежнему с полуслова.

А как Лешка пел – заслушаться можно. Каждый вечер, вместо положенной “свечки”, их отряд собирался на веранде и вожатый играл на гитаре одну-две песни. Иногда пионеры и Ниночка тихонько ему подпевали, иногда просто молча наслаждались красивым мужским голосом Лешки. А в последние два дня к ним все чаще стали приходить и с соседнего второго отряда, и те ребята тоже слушали, затаив дыхание.

А когда Лешка убирал гитару, Нина неизменно краснела, разглядывая его открытое лицо и короткие с рыжиной волосы, и злилась на него еще сильнее.

Наверно от того, что всем был бы хорош Лешка, если б стал хоть чуточку серьезней.

Впрочем, с другой стороны, с тихого часа он убегал ровно посменно. Вчера вот остался, и даже предложил Ниночке пойти подремать, или погулять, если она хочет. Но вожатая, верная принципам, все равно тоже осталась, и они шикали на пионеров уже вместе.

Когда большая часть подопечных все-таки притихла, видимо уморившись после пляжа и сытного обеда, Нина рискнула подняться в свою вожатскую и немного отдохнуть. И конечно, на своей кровати она обнаружила Пеню.

Пенек с глазами и в красном пионерском галстуке, кажется, стал ее вечным спутником – Настя с Катей, поняв, что ругать их за это не будут, постоянно подкладывали свою поделку в самые неожиданные места, порой пугая Ниночку, но чаще веселя.

Наверно, вожатая давно могла бы и сама выбросить этот пенек, но у нее рука не поднималась, и она лишь грозилась этим девчонкам, обещая, что уж в следующий раз обязательно отправит Пеню домой в лес.

– Ну что, кавалер, – вслух пробормотала Нина, усадив пенек к себе на колени. – А соседка наша под стать Леше, да? Интересно, у них роман?

Ульяна и впрямь чем-то походила на Лешу – она была живой, открытой, энергичной и неугомонной, в отличие от самой Ниночки. Частенько она возвращалась в вожатскую гораздо позже отбоя и уж точно после того, как Лешка уходил во второй отряд, в свою комнату. Уля говорила что-то про неугомонных пионеров, которых пришлось долго укладывать спать, но глаза у самой сияли.

Нине в такие моменты очень хотелось поворчать на нее, но она молчала – если напарника Ульяны, Геннадича, все устраивало, то и флаг им обоим в руки.

Еще Нина иногда ловила взгляды Ульяны, которые та бросала на Лешку. И видела, как Лешка улыбался ей в ответ своей фирмовой улыбкой, которую считал неотразимой. После этого Нина обычно отчитывала своего напарника за какую-нибудь мелочь в два раза сильнее, но тому было, что о стену горох.

Второй проблемой Нины, помимо Леши, был пионер Сережа.

Причем, Нина понимала, что своими глупыми шутками он пытается влиться в коллектив, но вместо этого над ним просто все смеялись. А он продолжал исполнять роль шута, не слишком реагируя на замечания.

Отослать домой Нина его не могла – режим он не нарушал, за пределы лагеря не убегал, от уборки территории не отлынивал, но при всем при этом знатно трепал нервы.

Она уже устала ставить его на место и грозиться написать родителям, а после очередной шутки твердо решила, что с нее хватит. Если Сережа выкинет что-нибудь еще, то она поставит вопрос о коллективной ответственности. Раз уж он не поддается воспитанию вожатых, то пускай его ребята воспитывают. Не пойдут из-за него всем отрядом на следующий киносеанс, так может хоть после этого его образумят и заставят вести себя прилично.

Собственно, об этом Нина и предупредила громко весь отряд, словив неодобрительный взгляд Лешки, который смотрел на выходки пионера сквозь пальцы.

После этого Сережа притих. Конечно, Нина понимала, что идеального пионера из него все равно не выйдет, но надеялась, что может хоть на половину недельки его хватит.

***

Жека с остальными ребятами заправлял свою койку после тихого часа. Мальчишки по очереди зевали – конечно, никто из них не спал днем, чтобы не показаться слабаком, но в итоге всех разморило от ничегонеделанья.

– Щас опять скоро в Дружинный дом тащиться, – лениво заметил Жорик, взбивая свою подушку. – Может лучше на пионербол записаться с пациками из соседней палаты? Чет устал я от этих кружков-мужков.

– Зачем тогда записался, раз уже устал? – фыркнул Балерун. – Мне вот танцевать нравится.

– Да все поняли, что нравится, – ехидно усмехнулся Жорик. – А мне вот не очень. Да че делать было? Не с девчонками же дневнички раскрашивать?

– А знаете, че, пацаны? У меня есть идея, – проговорил Жека, которому с местными было скучно играть в шахматы. – Давайте с кружков свалим, а?

– Ты чего, Ниаминовна же узнает и ругаться будет, – вскинул брови Сашка.