Пищеблок. Последняя смена

Глава 8

Очередное утро для Николая Разумовского началось, как обычно.

Он поднялся, сходил в пищеблок на завтрак, сделав это немного попозже, чем пионеры, чтоб лишний раз из-за Жекиных холодных взглядов не расстраиваться. Подавали, как и обычно по утрам, кашу, хлеб с маслом и твердым сыром, вареное яйцо – все это дядь Коля умял с превеликим удовольствием. Отдал грязную посуду кривой старухе, явно когда-то разбитой инсультом, что работала здесь, а после пошел в Дружинный дом, настраивать проигрыватель для Котлетиной.

Затем прогулялся немного, пока у него было свободное время. Спросил у старичка-пенсионера, не нужна ли ему помощь, ведь как раз проходил мимо его дома. Серп Иванович ответил отрицательно, но они все равно немного посидели вместе на лавочке, поболтали о всяком-разном, после чего дядь Коля отобедал, а затем двинулся обратно в медпункт.

На тихом часе у него дел особых никогда не имелось, и он любил в это время слегка прикорнуть, чтоб были силы для вечера.

Однако едва мужчина открыл крашеную дверь низкого одноэтажного здания из белого силикатного кирпича, как сразу понял – тут случилось нечто из ряда вон выходящее.

В помещении остро пахло спиртом, хлоркой и тревогой. Причем, первым тут пахло частенько, но в этот раз запах стоял особенно острый, словно кто-то прямо посреди комнаты разбил поллитровый пузырек и не успел вытереть лужу, оставив ее испаряться.

Странно… доктор был человеком ответственным и собранным, и никогда себе на работе не позволял лишнего.

– Вадимыч, – тихонько и как-то даже немного испуганно позвал Николай, осторожно заглядывая в больничную палату в поисках друга.

Вадимыч именно там и обнаружился. Он сидел с бледным, как мел, лицом и слушал стетоскопом точно такого же бледного пионера, лежащего на койке.

Пионер был дядь Коле знаком. Он пришел еще вчера, жалуясь на тошноту и плохое самочувствие, да так и остался здесь на ночь, на всякий случай. Кажется, относился он ко второму отряду, но этого Николай точно не знал – в бумаги он не заглядывал, а поговорить с Вадимычом вчера не успел.

– Тшшш… – шикнул на него Вадимыч, безумно вращая глазами, и снова взялся за свой стетоскоп. В воцарившейся тишине было слышно, как тикают настенные часы, как напряженно пыхтит сам доктор. Наконец, он выдернул прибор из ушей, схватился за голову и забормотал: – Не понимаю, ничего не понимаю. Он же еще утром был стабилен. Да как так-то?

– Да что случилось? – Николай переступил порог, шагнул ближе к Валимычу, и схватил того за плечи.

Потряс, пытаясь привести чувство и добиться от доктора хоть какой осмысленной реакции.

В сторону мальчика дядь Коля старался не смотреть – даже врачом можно не быть, чтобы понять, что с ним случилось самое ужасное.

Живые люди не лежат на кровати, как поломанные куклы, и кожа у них не бывает такого мертвенно серого цвета, похожая на бумагу из вторсырья.

– Вот! Вот, что случилось! – Вадимыч дрожащим пальцем ткнул в тело пионера. – Я три раза ему пульс мерил, пытался реанимацию проводить. Он умер, Коля! Умер! У нас умер пионер!

– Как умер? – переспросил Николай, хотя и без того видел, как.

Как вообще умирают? Просто берут и умирают. И все. Был человек – нет человека. Машина сбила, или поскользнулся, упал, да головой ударился. А может, заболел чем, или и вовсе утонул.

Вот только этот пионер был молод, вполне здоров. Но все равно взял и умер. Просто так. Без какой бы то ни было причины.

– Насовсем умер, – взвыл Вадимыч, что сейчас явно пребывал в шоке.

Доктор отпихнул Николая, принялся ходить кругами по палате и все что-то бормотать про то, что признаков не было, и о том, что теперь с ним самим начальство сделает, раз допустил подобное, и о том, как жалко ему этого мальчишку, который толком даже пожить еще не успел.

Дядь Коля растерянно хмыкнул. Он точно так же не знал, как помочь мальцу, и что вообще сейчас делать. В милицию что ли звонить, или к Котлетиной бежать? В итоге мужчина сделал самое простое, что сейчас мог – открыл ящик стола, где Вадимыч обычно прятал горячительное. Разлил по двум граненым стаканам. Свой выпил не поморщившись, второй протянул доктору.

Вадимыч предложенное осушил залпом, будто воды глотнул. Немного помогло – он хотя бы перестал ходить, да и взгляд его стал чуть более осмысленным.

– Да что же это такое? – тяжело вздохнул он, сев на стул и спрятав лицо в ладонях.

– Что теперь делать то? – осторожно спросил у него дядь Коля.

– Я не знаю… – Вадимыч горько вздохнул и покачал головой. – Надо время смерти зафиксировать, начальству звонить. А у меня вон, руки дрожат. С ним же все в порядке было. Все в порядке! А потом – раз и умер. Как так-то? Не понимаю… и не хочу понимать! Не бывает так!

– Вот что, – решительно сказал Николай. – Завтра сообщишь, а сегодня приходи в себя. За день ведь ничего не случится?

– Н-нет, – заикнулся доктор. – Не должно.

– Вот и славно. Тогда давай вместе и обдумаем, что там тебе в отчетах написать.

– Отчет… – снова вздохнул Вадимыч, а потом выдал, на грани отчаяния. – Это ведь я виноват, понимаешь? Не уследил…

– Ну уж нет, – Николай твердо тряхнул головой. – Может у мальца вообще сердце слабое было. Тогда ты тут причем? Или, он чем еще до лагеря заболел… никто не виноват.

Вместо ответа Вадимыч всхлипнул. Взрослый мужик, сейчас он плакал, что дите малое.

Койку с пионером они отгородили ширмами. Затем, вдвоем, сходили к Котлетиной – один Вадимыч в медпункте оставаться не хотел. Сказали ей, что завтра ее ждут очень плохие новости, пусть готовится. А еще, что Разумовский заболел, и сегодня ничем лагерю больше помочь не сможет.

Светлана Ефимовна возражать на это не стала. Нет, то есть, сперва ей хотелось, тем более, что она учуяла от двоих мужчин неприятный характерный запашок.

Но раньше за Вадимычем никаких грехов не водилось, и числился он, как аккуратный и ответственный сотрудник. А выглядели оба мужика так, словно откажи она им, и они пойдут прямо сейчас в Волге топиться. Так что Котлетина лишь махнула рукой, строго наказав, чтоб их пионеры не видели, и чтоб завтра оба явились с отчетом еще до завтрака.