Пищеблок. Талая вода

Глава 2. Палаты

Стоял жаркий июль тысяча девятьсот девяносто второго года. Валера удобно расположился в стоявшем на балконе стареньком кресле-качалке и пытался сосредоточиться на какой-то, наверняка, очень интересной книге, за которую он брался уже раз пятый и каждый раз начинал заново, так как не мог усвоить написанных строк. Последние несколько лет парень страдал от рассеянного внимания и когда-то любимое занятие теперь представляло огромные трудности, но Валера все равно по старой привычке не выпускал книгу из рук, хотя прочитанное совершенно не укладывалось в голове и было скорее «просмотренным». Вот и сейчас он перечитывал один и тот же абзац, думая совершенно о другом. Его чуткий слух улавливал шорох редких автомобилей, разговоры бабушек у крыльца, чириканье толстых сытых воробьев.

— Двенадцать лет прошло. — Негромко сказал Лагунов, и рука с книгой бессильно упала на колени. Он устал обманывать, что дочитает сегодня главу.

Двенадцать лет с той злополучной смены в «Буревестнике», когда его жизнь в столь юном возрасте пошла под откос. И столько же со смерти Дениса. Говорят, время лечит, но не его, не Валерку. Он до сих пор время от времени видел и слышал брата, его приятный низкий смех. Как же его не хватает. Их всех не хватает.

Парень часто подолгу уходил в воспоминания, жил в своем странном и жутком прошлом, где осталось все то, что он любил. В периоды просветления Валера задумывался о нормальности своего состояния. Он разговаривал с братом, смеялся с Ритой, Анастасийка, видимо, все же обиделась и перестала посещать его грезы. Но в то же время Лагунов осознавал, что эти реалистичные видения едва ли можно назвать здоровыми. Галлюцинации стали постоянными спутниками его жизни, а сам Валерка с прискорбием признавал, что до сих пор не справился с прошлым. Впрочем, если уж говорить искренне, он не очень-то и хотел с ним справляться. Временами Лагунов всерьез размышлял, не сдаться ли добровольно в лечебницу, но так и не придумал отговорку, по которой сможет отлучаться каждое полнолуние, да и Игорь воспринял идею в штыки:

— Ну вот и что ты там будешь делать? В палате лежать и в потолок плевать? Чем тебе дома-то не лежится? — возмущался друг.

— Игорь, скажи, почему в «Буревестнике» все комнаты назывались палатами? — внезапно перевел тему разговора Валерка.

— Как почему? — Игорь удивился. — Во всех лагерях так называют.

— Как в больнице, — поморщился парень. — Лежат детки в палатах, а у них кровь берут.

— Да не все ж лагеря такие-то! — возмутился Корзухин.

— Наверное, не все. Но от этого не менее страшно.

Валерку передернуло: неожиданно в воспоминаниях всплыл образ Анастасийки. Лагунов хорошо помнил, как той темной ночью, когда жизнь и смерть разделяли всего несколько несчастных секунд, в свете фонарей блестели ее остекленевшие глаза. Взрослый двадцати четырех летний парень каждый раз вздрагивал, когда женский голос пел «Куда уходит детство» и с волнением оборачивался, надеясь увидеть повзрослевшую светловолосую девушку гуляющей по улице и непринужденно напевающей эту песню. Но девчонки всегда были другие.

— И как у тебя хватает сил? — задумчиво спросил Валерка.

— На что? — искренне удивился Игорь.

— Жить дальше, — пояснил Лагунов. — Меня одолевает хандра. Представляешь, бегал-бегал, за жизнь боролся, а сейчас уже даже неинтересно.

— Ну раньше-то ты человеком был, знаешь ли, человеком по-страшнее на свете живется, чем когда у тебя жизней больше, чем у дворовой кошки.

— Дурак ты. Тебя совсем не беспокоит прошлое?

— Что было, то не воротишь. Я здесь и сейчас живу. У меня Ника есть. — с довольным видом ответил Корзухин.

— Повезло тебе. — Валера улыбнулся.

— И ты себе кого-нибудь найди. — Игорь хлопнул друга по плечу.

— Если только молоденькую соблазнительную вампиршу! — Лагунов картинно облизал губы. — Будем вместе у тебя кровь сосать.

— Да иди ты к черту, Лагунов! — взбаламутился Корзухин. — Я, конечно, желаю, чтобы ты наконец наладил личную жизнь, но не такими путями, в конце-то концов!

Валерка звонко рассмеялся.