Пищеблок. Талая вода

Глава 19. Жизнь беспредельщика

Жизнь беспредельщика была для Валерки в новинку, впрочем, в прошлом его едва ли можно было назвать законопослушным гражданином. Деятельность Лагунова в литературном клубе расценивалась государством не менее асоциальной и зловредной, чем то, что сейчас творили бандосы, но для самого Рубина все же существовала принципиальная разница. Если с поэтами Валерка сражался за свободу мысли, за крылья интеллигенции, то, за что сражаются Платки, парень не понимал. Ему даже казалось, что они дерутся просто ради драки. Весь их мир был надуманным, как детская игра: искусственные иерархии, авторитеты, основанные лишь на силе характера. Понятия и смыслы, закладываемые бандосами в мордобой слабые, хлипкие. В представлении Валеры это насилие в чистом виде, хаотичное и бессмысленное. Еще страннее — видеть в этих кругах Йешу, более того наблюдать, как при всей природной нежности, он ассимилируется с местными и временами проявляет ту же жестокость, что и остальные беспредельщики. Поэт становился частью их правил, их системы. Лагунов не понимал, то ли он наблюдает постепенное огрубение личности, начавшееся еще на зоне, то ли настоящего Йешу Рубин никогда и не знал. А может, во всем виноваты иные, нечеловеческие силы? Об участии в происходящем вампиров Валерка думать не хотел. Если среди бандосов был стратилат, Лагунов давно бы это почувствовал.

Нрав неотесанных и грубых беспредельщиков Валерке близок не был, поэтому он больше наблюдал за ними, чем участвовал в их жизни. Все Платки ездили на мотоциклах. Самый быстрый, как ни странно, был у Йеши. Причудливая машина, которой Лагунов никогда раньше не видел, он словно был украден со съемочной площадки фильмов про будущее. Это был С-565 или же просто «Восток» приятного серебристого цвета с красными деталями.

— Поэт, ты где вообще его достал? — как-то пристал к Йеше Планета.

— Где достал, там уже нету. А тебе какое дело? — нехотя отвечал Поэт.

— Такой же хочу. Дашь покататься? — Планета в этот момент был похож на маленького ребенка, другу которого родители купили новый велосипед.

— Не дам, — резко ответил Йеша и надул щеки.

— Это почему это? Ты не волнуйся, я не поцарапаю! — обещал Планета.

Но Йеша наотрез: — «Нет!» — и все тут.

— Разобьешься. Я снова друзей хоронить не хочу. — отвечал Поэт, а сам угрюмо смотрел в стену мимо Планеты. — Он не для наших дорог сделан, а для специальных трасс.

— Ну ты же как-то ездишь! — не унимался Планета. — Хоть скажи где достал!

— Отстань, говорю! — паренек обреченно вздохнул. — Был у меня при Советах друг-гонщик, мечтал на Чемпионате Мира СССР представлять. Уж не знаю какими путями он этот моцик получил, но когда он на нем ездил, за ним было не угнаться.

— И как, прошел на чемпионат? — в глазах Планеты заиграл огонек.

— Нет, — Йеша отрицательно мотнул головой, — Попал в аварию, что иронично, не на моцике. Он Кавказ любил, поехал с другом ночью по серпантину, начался дождь. Машину занесло и с обрыва. Водитель насмерть, а гонщик с переломом позвоночника, паралич, на всю жизнь к кровати прикован. Он мне Восток и завещал.

— Вот оно как, — Планета заметно расстроился. — И что, никаких шансов встать на ноги?

— Никаких, — кивнул Йеша.

— А если в будущем технологию изобретут? — озвучил надежду пацан.

Поэт мотнул головой и ответил:

Касается неба диск солнца златой

«Востока» орел там в землице сырой.

Обломаны птицы свободные крылья,

В отчаянье своем вспорол себе грудь

Орел острым когтем.

Планета больше ничего не спрашивал. Валерка, присутствовавший при этом разговоре, сочувственно покачал головой и сказал:

— Соболезную.

— Не стоит. Он предпочел месяц свободного полета долгой и невзрачной жизни. Изысканный способ закончить свое существование. Это выбор сильного человека.

Валерка нахмурился. Йеша, как обычно, ничего не говорил прямо, так что о том, что же значит «месяц свободного полета» в конце которого наступает смерть, можно было только догадываться. А догадки о судьбе гонщика у Валерки были самые нелестные.

— Но знаешь, под конец жизни в кругу советских гонщиков его признавали лучшим. Это то, что до сих пор заставляет меня сомневаться, в том, что их существование — абсолютное зло, — слово «их» Поэт особенно выделил.

Рубин жадно слушал Йешины слова, пытаясь уловить все те смыслы, которые парень в них закладывал. Впрочем, Планета выглядел не менее внимательным.

— В тебе сочетаются две удивительные черты, Поэт, созидательная, которая понимает и прощает даже самых жутких существ, и разрушительная, которая их же ненавидит и стремится уничтожить, — неожиданно серьезно заметил Планета.

Валерка удивился, он смотрел на местных пацанов свысока. Сам Лагунов был из хорошей семьи, просто, так сказать, заплутал на дороге жизни, поэтому оказался здесь, а они — тугоумные верзилы, хорошо если закончившие весь курс школы, явно не были способны поддержать сложные диалоги, не говоря уж о том, чтобы читать между строк, Рубин был убежден. Или он ошибался? Планета сейчас выглядел очень сознательным, будто бы это не тот человек, который пять минут назад по-детски просил Поэта покататься. Валера видел, как парень присматривается к товарищу, пытается постичь его натуру. А еще, похоже, Планета тоже знал о вампирах.