Письма для моего ангела

Глава 2. Ослепший солдат

— … урожай в этом году богатый, — зачитывала я короткое письмо, написанное корявым почерком матери солдата, лежавшего передо мной, едва дышавшего, всего израненного и перевязанного. — Едим досыта каждый день. Скорей бы ты приехал домой, скорей бы увидеть тебя, сынок! Аря, невестушка, ждет тебя постоянно. Переслала ее письмо вместе со своим…

Я несколько раз повернула отсыревший листок, но он был один.

— Потерялось, наверное… — хрипло проговорил солдат и закашлялся.

Дочитав письмо, я положила его под подушку солдату и направилась дальше, в угловую часть госпиталя. Там за ширмами держали самых тяжелых. Тускло горящие масляные лампы, три койки. Две пустые. Сегодня здесь умер солдат. А на третьей мужчина со светлыми, коротко стриженными волосами. Половина лица под бинтами, как и половина тела. Вторая половина почти не тронута. Я взглянула на это молодое красивое лицо и вздохнула. Проживет ли хоть сколько-то?

— Вы звали, — тихо проговорила я, обращаясь к раненому.

— Воды… — едва слышно простонал тот.

Губы пересохли, а ресницы длинные, бровь красивая, крепкая грудь, широченные плечи, сильные руки… Даже с бинтами было понятно, какой красавец оказался на этой койке. И, похоже, ослеп совершенно.

Я налила в кружку воды и поднесла к его губам, помогая напиться. Он приподнял веко, но, похоже, не увидел ничего.

— У вас жар, — тихо сказала я. — Сделаю вам жаропонижающее снадобье.

— Не нужно, — гаркнул тот. — Лучше бы в гробу отправили домой!

— Зачем вы так? — ох, как я ненавидела эти мужские проявления слабости и страха. Мы годами выбивались из сил, чтобы ставить на ноги тяжело раненных! Вытаскивали на своём горбу с поля боя, барахтались в ледяной грязи, теряли здоровье. В том числе, женское. А он мечтает о смерти!

— Вы не понимаете! Наследником моего отца не может быть слепец! Да еще и лежачий!

— Если не будете сопротивляться, быстро встанете на ноги. Что сказал вам целитель Кассим о глазах?

— Что высока вероятность того, что зрение в одном глазу вернется.

— Вот видите. Мы сделаем всё, что в наших силах!

— Вы всем безнадежно раненым это говорите? — прорычал мужчина.

— Говорю это всем, кого наши целители считают не безнадежными, — я уселась на стул рядом с его койкой, хотя хотелось уйти. Не было настроения выслушивать его ворчание. Но я должна была поддержать его. — А вас не считают безнадежным.

— У меня в столице невеста! Мы хотели пожениться после войны. Как я признаюсь ей в том, что теперь калека?!

— Вы ещё не калека. Руки-ноги на месте. Да, вам обоим по началу будет паршиво, но вы привыкнете.

— Наши родители договорились о нашей свадьбе. Это, скорее, сделка. И как только ее отец узнает, что я немощный, сделка будет расторгнута.

— Я повидала калек за эти годы и могу сказать, что не вижу в вас признаков калеки, — пожала плечами. — Если не женитесь на ней, так женитесь на другой!

— Да кому я буду нужен?! — рычал тот, морщась от боли.

— Кто-нибудь обязательно польстится на ваши деньги, — сказала я.

— Вы издеваетесь? — возмутился тот.

— Пытаюсь отвлечь вас от страданий и уничижительных рассуждений.

— Вы ни черта не знаете, каково мне!

— Нет, не знаю, — призналась я. — Только не забывайте, что у всех свои трудности. Все пришли на фронт со своей историей. Я только что зачитывала письмо матери для солдата. Она радовалась богатому урожаю и что им не приходится голодать этой зимой. А вы сын богатых родителей, но с вами приключилась такая беда. Между тем вы наверняка знали, чем может обернуться для вас поездка на фронт, но все равно поехали. А ведь я знаю многие семьи, которые приобрели отсрочку для своих сыновей и дочерей.

— Отсрочка — это позор!

— Девочки, с которыми я училась в академии, так не считали.

— В какой академии вы учились?

— Академия Айял.

— Тоже, смотрю, не из бедняков. И тоже без отсрочки.

— Как раз из бедняков, — спокойно ответила я. — Из обедневшего дворянского рода. В академию я поступила, но имущество распродали за долги. Родители умерли, а потом началась война. Я окончила обучение и оказалась здесь.

— Да, на фронте много ведьм, — кажется, мужчина успокаивался. Или хотя бы отвлекался от своего увечья.

— Мы тоже любим родину. И можем использовать нашу силу во благо ближнего.

— Вы сказали, что окончили обучение, когда началась война. Три года назад. Вам, должно быть, немного за двадцать?

— С чего это вас интересует мой возраст? — игриво поинтересовалась я.

— Я не вижу вашего лица, слышу только приятный девичий голос. Что мне остается? Только задавать вопросы. Даже неприличные.

— Да, под Новый год мне исполнится двадцать один.

— Новый год через две недели. Кажется, все главные праздники декабря нам придется встретить вместе. В этой дыре.

— В этой дыре ставят на ноги самых тяжелых раненых, — я начала закипать. — И дают им надежду на жизнь.

— Мне не нужна надежда. Я хотел жить! — на его лбу появилась испарина.

— Совсем меня заболтали! — вздохнула, пощупав его лоб. — У вас поднялся жар. Сделаю жаропонижающее и поговорю с целителем о вашем состоянии. Вам нужно поспать.

— Не буду я спать, — рявкнул тот.

— Тогда не встанете на ноги и не получите отпуск. И вам действительно придется декабрьские праздники встретить здесь. И не только со мной, а со всеми ранеными этого госпиталя.

— Тут не только раненые, — вдруг зло и угрюмо усмехнулся тот. — Есть студентки, лекарши, наверняка хорошенькие…

— Вы помолвлены! — в шутку возмутилась я, готовя жаропонижающее снадобье.

— Считайте, уже нет. Моей невесте не нужен слепец.

— Как легко вы отказываетесь от своего счастья! А вдруг она влюблена в вас по уши и ей будет безразличен ваш… изъян?

— Благодарю вас за заботу, но меня достали ваши якобы успокаивающие речи.

— Якобы успокаивающие? Вот досада! А как вы думаете, зачем еще я торчу на фронте который год? Только штопаю подорванные задницы? Я еще и тряпочка, в которую такие солдатики, как вы, льете свои слёзки. И поверьте, всем иногда нужно выплакаться, даже если вы взрослый и сильный мужчина. А теперь выпейте всё до дна. Эх, так бы и треснула вам по морде, да нельзя.