Письма из забытого лета

Глава 3. Перекур на балконе

Образ с фотографии прилип к сетчатке, как навязчивая мелодия. Два смеющихся лица, одно солнце, одна река. Проклятая река, которая сейчас, двадцать лет спустя, решила вытечь из карточного прямоугольника и затопить собой всю ее аккуратно выстроенную реальность.

Елена отложила стопку писем на журнальный столик с такой осторожностью, будто это была не пачка бумаги, а сложная взрывчатка, способная одним неверным движением разнести ее привычную жизнь в клочья. Фотографию она поначалу хотела оставить лежать на полу, словно от нее исходила радиация, но не выдержала — подняла и, не глядя, сунула в карман джинсов.

Ей нужно было пространство. Воздух. Побег.

Она почти бегом пересекла гостиную и распахнула дверь на балкон. Тот самый балкон, с которого она двадцать лет наблюдала за играющей во дворе Полиной, а теперь наблюдала за тем, как ее жизнь медленно, но верно превращается в подобие этого балкона — немного захламленное, функциональное, но лишенное какого-либо изящества и смысла.

Воздух встретил ее прохладой. Был уже вечер, и город потихоньку зажигал огни. Где-то вдалеке гудели машины, с соседнего балкона доносился запах жареного лука и звуки сериала. Обычная жизнь. А у нее в кармане джинсов лежал артефакт из параллельной вселенной.

Елена облокотилась о прохладный металл перил и сделала глубокий вдох, пытаясь вытеснить из легких сладковатый запах старых чернил и сушеной гвоздики. Не вышло. Он будто въелся в нее.

«Так, Орлова, проведи инвентаризацию чувств, — мысленно скомандовала она себе своим бухгалтерским тоном. — Актив: одна сорокапятилетняя женщина, один пустой дом, одна стопка эпистолярного наследия и одна фотография с призраком из прошлого. Пассив:…» Она задумалась. «Пассив — это невыплаченная ипотека, два кариеса и полная неопределенность. Баланс, ясное дело, не сходится. Дебет эмоций явно превышает кредит здравого смысла».

Она закрыла глаза, но под веками тут же всплыл тот самый снимок. Его улыбка. Такая открытая, такая… незащищенная. Таким она его и запомнила — не профессором, не занудой, цитирующим Бродского, а именно таким мальчишкой, который мог часами говорить о ерунде и смеяться до слез.

— Черт, — прошептала она, открывая глаза и сжав перила. — Черт возьми.

Она попыталась думать о практических вещах. О том, что завтра на работе нужно сдать квартальный отчет. Что нужно не забыть купить корм Ваське. Что пора бы уже помыть окна. Но мысли упрямо цеплялись за прошлое.

«А что, если бы?..» — это самое опасное и сладкое «что если» начало вить в ее голове гнездо.

Что, если бы она тогда не обиделась? Что, если бы позвонила первой? Что, если бы они поступили иначе? Где бы они были сейчас? Сидели бы на балконе другого дома? Вместе? Смеялись бы над той самой историей с ученым кротом?

Она снова почувствовала тот давний, забытый вкус — вкус безграничных возможностей. В восемнадцать лет кажется, что вся жизнь — это чистый лист, и ты можешь написать на нем любую историю. В сорок пять понимаешь, что лист давно исписан, причем черновик, и многие страницы заляпаны кофе и исправлениями. И вот теперь ей подсунули старую, вырванную страницу из самого начала, и она с удивлением обнаружила, что почерк там был куда красивее, а мысли — куда смелее.

— Ну и что с того? — строго спросила она саму себя вслух. — Это было. Прошло. Закончилось. Ты стала взрослой, умной женщиной, у тебя есть дочь, которая, не побоюсь этого слова, гений. У тебя есть работа. Дом. Кот. Все, что нужно для счастья среднестатистического человека. Так?

С балкона соседнего дома на нее смотрела одинокая фигура в очках. Мужчина. Лет пятидесяти. Он курил, грустно глядя в ночь. Елену вдруг резко кольнула мысль: а вдруг это он? Вдруг Максим, ее Максим, тоже сейчас стоит на каком-то балконе в каком-то чужом городе и смотрит в туманное небо, и ему так же одиноко?..

— Прекрати! — вслух приказала она себе. — Это уже граничит с истерикой. Ты сейчас начнешь в каждом втором очкарике видеть его. Успокойся. Дыши.

Она оттолкнулась от перил и принялась мерить балкон шагами. Три шага вперед, три назад. Как в клетке.

«Ладно, — пыталась она рассуждать здраво. — Допустим, я поддамся этому порыву. Допустим, я найду его. Что я скажу? «Привет, я та самая дура, с которой ты переписывался в прошлом тысячелетии, помнишь?» А он посмотрит на меня и спросит: «А вы кто?» Или, что еще хуже, скажет: «А, это вы…» — и повесит трубку. Или, еще хуже, он будет вежлив. Спросит, как жизнь. Скажет, что у него все хорошо. Жена, дети, собака, дача. И я буду стоять с трубкой в руке и понимать, что совершила огромную, непоправимую глупость, разрушив хрупкий, но уютный мирок своих воспоминаний».

Мысль о том, что его реальность может не совпадать с ее воспоминаниями, была пугающей. В ее памяти он остался застывшим, как насекомое в янтаре, — молодым, пылким, влюбленным. А в реальности он наверняка облысел, обзавелся парой хронических болезней и читает лекции скучающим студентам.

— Хотя, кто его знает, — ехидно заметил ее внутренний голос. — Может, он стал секс-символом филологического факультета. Как тот актер, что в молодости был душой, а с возрастом стал похож на старого орла. Седой, в дорогих очках, с умным пронизывающим взглядом…

Она снова вспомнила фотографию. Его взгляд и тогда был умным и пронизывающим. И очень теплым.

— Мам, ты там не замерзнешь? — из гостиной донесся голос Полины. — Или ты решила провести акцию протеста против пустоты во вселенной, выйдя на балкон в одних джинсах?

Елена обернулась. Дочь стояла в дверях, держа в руках две кружки с паром.

— Я сделала какао. С зефирками. Считай, это моя программа психологической поддержки для матерей-одиночек, нашедших свою юность в картонной коробке.

Елена не могла не улыбнуться. Цинизм дочери был ее собственной версией заботы.

— Я не мать-одиночка, у меня есть ты, — парировала она, заходя в гостиную и с благодарностью принимая теплую кружку.

— О, спасибо, что вспомнила, — Полина причмокнула. — Но я уже почти самостоятельная единица. А когда я получу диплом и уеду в Силиконовую долину, ты останешься тут одна со своим котом и призраками. Так что лучше начинай социализироваться. Например, через старые письма.