Письма из забытого лета

Глава 4. Звонок дочери

Следующее письмо оказалось тем самым, где Максим с эпическим размахом, достойным пера Толстого, описывал свое сражение с «уткой-забиякой» — агрессивной птицей, оккупировавшей их любимый спуск к реке. Елена читала, и давивший ее весь день ком тревоги и неуверенности начал потихоньку рассасываться, сменяясь спазмами смеха.

«…и она, вооружившись своим клювом, похожим на турецкий ятаган, и глазами, полными чисто гоголевской мании величия, атаковала мои ботинки, — писал Максим. — Я, признаться, струсил. Не сапоги было жалко, хотя они и новые, а саму идею быть поколоченным насмерть пернатым тираном посреди идиллического пейзажа. Представляю заголовок в газете: «Подающий надежды филолог пал жертвой утиного произвола». Стыдно и нелепо. Пришлось ретироваться, прикрываясь моим портфелем, как щитом. Твое отсутствие в тот момент я расценил как предательство высшей степени. Где твой боевой дух? Где твоя готовность броситься на амбразуру, точнее, на утку, ради своего возлюбленного?»

Елена, хохоча, вытерла слезу. Она это помнила! Помнила, как он, краснея и размахивая руками, прибежал к их пеньку, рассказывая эту историю. А она тогда так хохотала, что чуть не свалилась в реку. И это письмо было точь-в-точь как тот рассказ — таким же ярким, ироничным и живым.

Именно в этот момент, словно почувствовав ослабление материнской психологической обороны, зазвонил телефон. На экране весело подпрыгивала фотография Полины, на которой она корчила рожу кота Васьки.

Елена вздохнула, отложив письмо. Прятаться было бессмысленно. Дочь, как опытный следователь, все равно выйдет на след.

— Привет, пупсик, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал максимально непринужденно.

— Не «пупсик», — тут же парировала Полина. — Я сейчас «агент 007, отдел незавершенных дел». Докладывай. Что по находке? Второе письмо вскрыла? Там были признания в любви с использованием латыни? Или, может, засушенный мох?

Елена фыркнула. Ее дочь обладала нюхом ищейки.

— Почти угадала. Засушенный цветок. И сравнение меня с горлицей, павой и стрелой. В стиле древнерусского летописца. А еще эта история про утку…

На том конце провода повисло молчание, столь же драматичное, как и в плохой театральной постановке.

— Ва-у, — наконец выдохнула Полина. — Это даже круче, чем я предполагала. Парень не просто романтик, он — романтик с историческим уклоном. Ну, и? Как ощущения? Уже готова бежать к нему, снося по пути уток? Кстати, про уток! Что за история?

Елена снова почувствовала, как ее щеки заливает краска. Говорить о таких вещах вслух, даже с дочерью, было неловко. Это было сродни признанию в том, что ты тайком смотришь мыльные оперы — вроде бы и стыдно, а чертовски интересно.

— Да так, ерунда, — попыталась она увильнуть. — Он там… описал одну нашу общую глупую историю.

— Ма-а-ам, — заныла Полина. — Не тяни! Я тут, вся в учебе и быту, а у тебя там настоящий сериал с продолжением! Не лишай меня единственного развлечения. Давай детали! Что за утка? Он что, подавал на нее в суд?

Елена сдалась. Сопротивляться было бесполезно. Она, запинаясь и сбиваясь, пересказала содержание письма, опуская самые пафосные моменты, но оставляя суть — комичное сражение Максима с пернатым противником.

Полина слушала, не перебивая, а когда Елена закончила, на другом конце провода раздался такой оглушительный хохот, что Елена на всякий случай отодвинула телефон от уха.

— О, Господи! — сквозь смех выдавила Полина. — Да он же гений! «Утиный произвол»! Мам, ты понимаешь, что такого мужчину в наше время днем с огнем не сыскать? Сейчас бы он просто написал в сторис «Напала утка, лол» и поставил бы смайлик. А тут — целое литературное произведение! Я в него уже влюблена заочно! Ты просто обязана его найти!

— Полина, уймись, — строго сказала Елена, хотя сама едва сдерживала улыбку. — Это было двадцать лет назад. Сейчас он, наверное, солидный профессор, который и думать забыл о каких-то утках.

— Ну и что? — Полина мгновенно переключилась с режима «хохотунья» на режим «философ». — Анекдоты же не стареют. И хорошие истории — тоже. Если он тогда мог так писать и так воспринимать жизнь, то сейчас он, скорее всего, тот самый классный чудаковатый профессор, которого обожают студенты. Представляю, как он на лекциях какие-нибудь истории из жизни вплетает. Наш папа, кстати, максимум что мог — это борщ сварить. Хороший борщ, не спорю. Но до литературных уток ему было далеко.

Елена вздохнула. Сравнение с бывшим мужем было некорректным, но, черт побери, точным. Ее брак был… удобным. Спокойным. Предсказуемым. Как тот самый борщ — сытный, надежный, но без кулинарных изысков. А с Максимом… С Максимом было как с экзотическим блюдом — неизвестно, что тебя ждет, но вкус запоминается на всю жизнь.

— Ладно, не будем о твоем отце, — устало сказала Елена. — И не будем строить иллюзий. Я просто почитаю и уберу это все обратно на чердак. Закрою гештальт, как говорят твои умные книжки.

— Какой гештальт? — возмутилась Полина. — Мам, да ты его только открыла! Ты нашла не закрытую главу, ты нашла сиквел! «Елена и Максим: 20 лет спустя». Это же интрига! Ты не можешь просто отложить это в сторону. Ты же умрешь от любопытства!

— Я прожила двадцать лет без этого любопытства, и ничего, — парировала Елена, но ее голос выдавал неуверенность.

— Прожила? — Полина сделала паузу для драматического эффекта. — Мам, ты не прожила. Ты существовала. Как Васька. Ест, спит, иногда гуляет. А тут… Ты посмотри на себя! Ты за один вечер проделала путь от «все пропало» до «он сравнил меня с павой»! У тебя глаза горят, я по голосу слышу! Ты снова ожила!

Елена хотела возразить, но не смогла. Дочь, как всегда, била в самую точку. Весь этот вечер она чувствовала себя… иначе. Не сорокапятилетней женщиной с грузом проблем и обязанностей, а скорее первооткрывателем, который нашел карту сокровищ на своем же чердаке.

— Я не знаю, что делать, — призналась она наконец, сдаваясь. Говорить это вслух было и страшно, и освобождающе.