Письма из забытого лета

Глава 6. Ночные думы

Смех, отгремевший в гостиной, казалось, выжег из воздуха всю пыль и затхлость, но на смену ему пришла странная, вибрирующая тишина — тишина после бури, насыщенная электричеством невысказанных мыслей. Елена легла спать с ощущением легкой эйфории, как после хорошего спектакля, но уснуть у нее не получалось. Она пыталась. Пыталась пробиться сквозь время, просеять сквозь сито памяти тот день, ту ссору.

Но ничего не выходило. Воспоминание отказывалось выдавать четкую картинку, логичную цепочку событий. Вместо этого возникала лишь пыльная завеса из обидных слов и гордости.

Одно смутное ощущение: он сказал что-то не то. Что-то, что ранило ее в самое сердце, задело за живое. А она, уязвленная, ответила ему тем же — холодной, отточенной фразой, предназначенной причинить максимальную боль. И потом — гулкая тишина. Та самая гордость, дутая, хрупкая, как стекло, которая не позволила ей позвонить первой, написать, спросить: «Что это было? Давай поговорим».

Она лежала и ловила себя на мысли, что помнит каждую строчку из его смешных июльских посланий, но не может воспроизвести диалог, который перечеркнул все. Помнила только вкус обиды — горький, металлический, и тяжелый, давящий груз собственного упрямства.

Это было похоже на попытку рассмотреть картину, затянутую толстым слоем пыли. Угадывались лишь размытые, смутные тени былых эмоций, но суть, причина, стержень конфликта — все это навсегда утонуло в тумане времени и юношеского максимализма.

Она ворочалась с боку на бок, пытаясь найти удобное положение, но удобства не было ни в одной позе. Мысли, разбуженные днем, теперь требовали своего, настойчиво и бесцеремонно.

Она вспомнила не само письмо, а то, как пахло тогда, в тот вечер, описанный в «Оде утке». Воздух, густой от запаха нагретой за день речной воды, полыни и чего-то сладкого, возможно, цветущего где-то поблизости табака. Она вспомнила, как щекотала трава ее босые ноги, когда она валялась от смеха. И как потом, когда стемнело, он взял ее за руку, и его ладонь была теплой и немного шершавой от постоянного контакта с бумагой.

Это было не просто воспоминание. Это было полное погружение. Она почти физически ощутила тот вечерний воздух, тот смех, сжимавший диафрагму, то тепло его руки.

А потом накатило другое воспоминание. Не такое яркое, более размытое, но оттого не менее сильное. Они сидели на том самом пеньке, уже в сумерках. Он был необычно молчалив.

«Что с тобой?» — спросила она тогда.

«Боюсь, что все это кончится», — ответил он, глядя на воду. «Боюсь, что ты поймешь, какому зануде досталась, и сбежишь».

Она тогда засмеялась, обняла его и сказала что-то вроде: «Дурак. Никуда я не денусь».

Но она же и сбежала. Позже. Из-за чепухи.

В темноте ее лицо обожгло от стыда. Не перед ним. Перед самой собой. Перед той девчонкой, которая так легко дала обещание и так же легко его нарушила. Ее гордость, ее обидчивость — все это сейчас казалось таким мелким, таким детским. Они могли бы поговорить. Выяснить. Она могла бы позвонить. Но нет — она отступила, как испуганный зверек, и забилась в свою нору, решив, что ее не поняли, не оценили.

«А что, если бы я тогда…» — это навязчивое «если бы» снова подняло голову, но на этот раз оно было не сладким, а горьким.

Она села на кровати. Было душно. Она подошла к окну и распахнула его. В комнату ворвалась прохлада и шум ночного города — приглушенный гул машин, чей-то далекий смех. Жизнь шла своим чередом. А она застряла где-то между прошлым и настоящим.

Она легла обратно, но сон бежал от нее, как от огня. Перед глазами снова поплыли картинки. Вот он, Максим, с серьезным видом объясняет ей что-то о структуре сонета, а она делает вид, что слушает, а сама думает о том, как красиво у него двигаются губы. Вот они бегут под внезапным летним ливнем, крича и смеясь, промокшие до нитки, но счастливые. Вот он дарит ей ту самую бумажную лодочку из Вольтера, и она хранит ее как зеницу ока.

А потом — резкая смена кадра. Холодный тон его последнего письма. Ее собственный, еще более холодный ответ. Молчание. Долгое, тягучее, болезненное молчание.

Она вскрикнула от невыносимости этих воспоминаний и снова села на кровати, обхватив голову руками. Это было похоже на приступ душевной боли. Все эти годы она носила в себе этот шрам, стараясь не касаться его, а теперь сама же сорвала повязку, и рана закровоточила с новой силой.

«Успокойся, — пыталась она внушить себе. — Это было давно. Все прошло. Зажило».

Но нет. Не зажило. Зарубцевалось. А это, как выяснилось, не одно и то же. Рубец может болеть при смене погоды. А ее душевная погода сегодня резко переменилась.

Она думала о нем. Где он? Что с ним? Каким он стал? Остался ли в нем тот самый романтичный чудак, способный сочинять оды уткам? Или жизнь его перемолола, сделала практичным, скучным, обычным? Мысль о том, что он мог стать таким, как все, была почему-то невыносимой. Хуже, чем мысль о том, что он ее забыл.

Она поймала себя на том, что представляет их встречу. Абсурдные, оторванные от реальности картинки. Вот она звонит ему, он срывается с лекции и мчится через весь город. Вот они стоят друг напротив друга, он — седой и в очках, она — с морщинками у глаз, и молчат, а потом он говорит: «Лена, это ты?» И голос его такой же, только глубже.

Она с силой тряхнула головой, прогоняя эти сладкие, но опасные фантазии.

«Реальность, Елена, — сурово сказала она себе. — Включи реальность. Скорее всего, он женат. У него двое детей и собака. Он преуспевающий профессор. Он давно забыл о той дурочке с реки. Твое письмо станет для него нелепым курьезом, о котором он, в лучшем случае, расскажет жене за ужином, чтобы посмеяться».

От этой мысли стало холодно и тошно. Риск оказаться непонятой, высмеянной, был страшнее, чем риск остаться одной.

Она посмотрела на часы. Было три ночи. Город за окном окончательно затих. Тишина стала абсолютной, и в этой тишине ее мысли зазвучали оглушительно громко.