Письма из забытого лета

Глава 7. Вечер написания

Прошло два дня. Два дня, в течение которых Елена ходила на работу, сводила балансы, звонила Полине (которая с хитрой ухмылкой спрашивала: «Ну что, архивные работы продвигаются?»), кормила Ваську и жила обычной жизнью. Но где-то на задворках сознания, тихо и настойчиво, зрело знание: пора.

Вечером, закончив все дела, она приняла душ, налила себе чаю с мятой — не кофе, кофе был слишком будничным и резким для такого случая — и подошла к письменному столу. Он стоял в углу гостиной и обычно служил местом для складывания папок с работой и случайных газет. Теперь она расчистила на нем пространство.

Положила перед собой чистый лист бумаги. Самый обычный, из пачки для принтера. Рядом — свою лучшую ручку, подаренную коллегами, с темно-синим корпусом. И, как моральную поддержку, тот самый сборник Пастернака с заветной бумажкой-адресом внутри.

Она села. Сделала глубокий вдох. Взяла ручку.

И тут случилось странное. Ее пальцы, обычно такие уверенные, быстро выписывающие цифры и проводящие ровные линии в отчетах, вдруг онемели. Рука стала тяжелой, непослушной, как будто ее налили свинцом. Она попыталась вывести первую букву, но получилась какая-то дрожащая закорючка.

«Привет, Максим…» — мысленно начала она, но слова застряли где-то между мозгом и кончиком пера.

Это был паралич. Паралич от осознания всей значимости этого жеста. Двадцать лет молчания, и вот сейчас, сейчас она нарушит его одним движением руки. Это казалось таким грандиозным, почти космическим действием, что ее обыденные, земные мышцы отказывались его выполнять.

Она отложила ручку, сжала и разжала пальцы.

— Ты же не Декларацию независимости пишешь, — строго сказала она себе вслух. — Просто письмо. Обычное письмо. «Привет, как дела?»

Но нет, это было не «просто письмо». Это было послание через время. Через целую жизнь. Как если бы она бросила бутылку с запиской в океан двадцатилетней давности и теперь ждала, не прибьет ли ее обратно к берегу.

Она снова взяла ручку. Снова попыталась. На этот раз ей удалось вывести «Здравствуй, Максим». Строчка вышла корявой, неровной. Она смотрела на эти два слова, и они казались ей такими беспомощными, такими не отражающими всей сложности ситуации.

Что сказать дальше? «Как жизнь?» — банально. «Я нашла наши старые письма» — звучало как признание в том, что она все это время тайком перебирала их реликвии. «Вспомнила то лето» — намек, давление.

Она отодвинула первый лист, взял второй. Решила писать черновик.

Первый черновик.

«Здравствуй, Максим.

Не знаю, помнишь ли ты меня. Это Лена Иванова. Мы встречались давным-давно, одно лето, двадцать лет назад. Я недавно разбирала чердак и нашла пачку наших с тобой писем. Было очень странно и трогательно перечитывать их. Они вернули меня в то время, напомнили о многих моментах. Ты тогда писал такие замечательные, искренние и смешные письма. Я смеялась до слез, перечитывая твою «Оду утке-забияке».

У меня нет никаких специальных целей, я не хочу ничего тебе навязывать или нарушать твое пространство. Мне просто искренне стало интересно, как сложилась твоя жизнь. Чем ты занимаешься? Как ты?

Если у тебя будет желание и время, буду рада получить от тебя весточку.

С наилучшими пожеланиями,

Елена (Орлова теперь, в девичестве Иванова).»

Она перечитала написанное. И скомкала лист с силой, достойной штангиста. Получилось многословно, пафосно и невыносимо слащаво. «ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫЕ, ИСКРЕННИЕ письма» — звучало как отзыв на книгу в бульварном романсе. И эта дурацкая «Ода утке»… Он наверняка давно забыл об этой ерунде, а она выставляет это как некий шедевр. И подпись «С наилучшими пожеланиями»… Будто они деловые партнеры.

Она вздохнула и взяла третий лист. На этот раз решила быть краткой и сухой.

Второй черновик.

«Максим, здравствуйте.

Пишет вам Елена Орлова (бывшая Иванова). Мы были знакомы в (год). В процессе разбора архива обнаружила вашу старую корреспонденцию. Возник вопрос: не хотите ли вы вернуть ваши письма? Или мне их утилизировать?

С уважением,

Е. Орлова.»

Она посмотрела на этот текст и чуть не рассмеялась. Это было бы идеально, если бы она писала в муниципальный архив с вопросом о списании документов с истекшим сроком хранения. «Возник вопрос»… «Утилизировать»… Да он подумает, что она сошла с ума! Или что ее подменили роботом-бухгалтером.

Она скомкала и этот лист, отправив его в корзину вслед за первым. Черт возьми, почему это так сложно? Она же взрослый человек! Она может провести сложнейшие финансовые расчеты, уладить конфликт в коллективе, объяснить дочери азы финансовой грамотности. А написать простое письмо старому знакомому — выше ее сил?

Она откинулась на спинку стула и закрыла глаза. Что она на самом деле хочет сказать? Отбросить все эти условности, страхи и ожидания.

Она хотела сказать: «Привет, старина. Я нашла наши письма. Было дико смешно и немного грустно. Я подумала о тебе. И мне захотелось узнать, что с тобой. Как ты?»

Все. Никакого пафоса. Никаких «с наилучшими пожеланиями». Просто по-человечески.

Она открыла глаза, взяла четвертый, последний чистый лист. И, почти не задумываясь, повела рукой. Слова наконец-то потекли сами, легко и свободно, как будто ее рукой водила та самая, восемнадцатилетняя Лена, которая не боялась назвать его ученым кротом.

«Привет, Максим.

Не знаю, помнишь ли ты меня. Лена Иванова. То самое лето, река, пенек и твоя эпичная война с уткой.)

Совершенно случайно наткнулась на старую коробку с нашими письмами. Перечитала. Было очень странное ощущение — словно провалилась во времени. Смеялась до слез над твоей «Одой», честное слово.

И вот, пока сидела с этим своим «виртуальным возвращением в юность», подумала: а интересно, как ты? Что с тобой? Как сложилась твоя жизнь?