Письмо

Рассказ

Скрипнули тормоза, и автобус замер на месте.

— Мужчина, Рябиновка! — сказала высокая пожилая женщина, поднимаясь и подхватывая пакеты. — А то уедешь дальше в Трудовое.

— Нет! Нам Трудовое не надо. Нам нужна Рябиновка.

Он поднял свою объёмную сумку и пристроился в очередь на выход. Выбравшись из автобуса, Околкин постоял возле остановочного павильона, ожидая, когда люди разойдутся, автобус же поедет дальше к конечной остановке в Трудовом, куда ехало всего лишь двое пассажиров. Со своей пузатой сумкой он пошёл вдоль улицы. Он уже расспросил в автобусе и знал, что улица Юность будет крайней направо от трассы. Вот она и Юность! «Какое символическое название! — подумал Околкин. — А вдруг я здесь обрету второе дыхание, у меня начнётся новая жизнь. Что ж себя списывать в утиль? Рано! Рано, Анатолий Иванович!»

Дома были добротные и однотипные, двухквартирники, построенные из панелей. Рачительных хозяев можно было узнать сразу по тому, выкошен ли у них двор перед домом.

В некоторых квартирах явно не жили. Бурьян стоял не только перед двором, но и во дворе. Но вот и нужный дом. А был он почти в конце улицы. Странно, но Околкин не чувствовал какого-то особого волнения или страха, как будто он приехал не к совершенно незнакомым людям, а к себе домой. «Домой? — подумал он. — А что же? Ведь ты этого хотел. И скоро, скоро, Анатолий Иванович, ты будешь знать станет ли этот дом твоим родным домом, тихой спокойной заводью для корабля, бороздившего бурные воды жизненного океана».

Даже с самим собой Околкин зачастую говорил метафорами и сбивался на поэтический тон. Трава перед домом была выкошена. От дома по левую руку стояла баня, аккуратная, обшитая коричневым профлистом. Через ограду он увидел женщину, сидевшую на корточках перед грядкой. Огород начинался сразу за баней. Он видел впервые эту женщину, ничего не знал о ней, кроме имени, отчества, фамилии и почтового адреса, где она живет. Он не знал, как выглядит она. И сейчас он видел её только со спины. Хороша ли она собой? Достаточна ли молода? Или уже старуха? Сейчас, сейчас он всё узнает.

Он вошёл во двор и брякнул железной калиткой.

Женщина услышала, поднялась и оглянулась, разглядывая, кто это пришёл. Она не была молода, но и не старуха. Наверно, такого же возраста, как и он, Околкин. Она глядела на него, держа в руке пучок выдернутой травы и, наверно, соображала, кто это такой может быть. Пузатая сумка, которую держал Околкин, возможно, навела её на мысль, что это бродячий торговец. Таких не мало разъезжает по сельским улицам, продавая самые разные товары.

Он остановился, кивнул, улыбаясь, и проговорил:

— Здравствуйте! Вы Наталья Михайловна?

Она уже бросила траву, оттряхнула ладони о старый халат и вышла из огорода, который был не огорожен и начинался сразу за домом.

— Да. Она самая. А вы кто?

Нет! Она была даже симпатичная.

— Я Анатолий Околкин. Ну, тот самый. Разве не помните? Погодите!

Он полез во внутренний карман.

— Вот! Вы писали.

Он держал в руке письмо.

Женщина прижала ладошку к губам, брови её поднялись и глаза стали круглыми. Она смотрела на него и молчала. Он держал конверт с письмом, и конверт непроизвольно двигался вверх-вниз.

— Вы даже представить не можете, какие чувства вызвало ваше письмо. Это был восторг. Нет! Не восторг! Это было счастье! Блаженство! Так, наверно. Я читал и перечитывал ваше письмо и не мог остановиться. Похожу некоторое время и опять беру, и перечитываю. Я его запомнил наизусть.

— Так вы Анатолий Околкин? Тот самый? Да! Да! Я написала вам письмо. Когда я прочитала ваши стихи в журнале, я просто обомлела. Это было так прекрасно. Это было созвучно моей душе. Я шептала каждую строчку. Начинаю что-то делать, а во мне звучат ваши стихи. Они… они прекрасны. Такое мог написать только великий поэт. Вот что я подумала. Ведь это не хуже, чем у Есенина, у Рубцова. Но больше ничего не находила.

— Нет…ну, у меня есть в других журналах подборки, в газетах, вот. В сборниках, в альманах есть.

— А разве у вас нет отдельной книги?

Он махнул рукой, как будто отгонял от себя назойливую муху.

— Ну, кто же в наше время будет печатать стихи? У нас же рынок. И печатают то, что пользуется покупательским спросом: детективы, боевики, фэнтези, любовные романы. А кто же будет покупать стихи? Ну, печатают, конечно. Но самых-самых. И немного. Тех, кто у всех на слуху.

— Да что же мы стоим, Анатолий? Давайте на скамеечку присядем. Я вот с утра на огороде. Ноги уже ноют. И спина.

Опустились на скамейку. Сумку он оставил под огромным кустом сирени, который поднимался выше крыши.

— Ну, конечно, можно издать за свой счёт. Пожалуйста! В каком хочешь формате. Но это стоит немалых денег. А я, знаете, рьяный противник этого, чтобы что-то публиковать за свой счёт. Я, понимаете, трудился. Это мой интеллектуальный труд. Я предоставляю его вам. Это всё равно, если бы столяр делал табуретки из собственного материала и платил бы покупателям, которые пожелали бы приобрести его табуретки. Но это же немыслимо. А вот когда речь идёт о литературном творчестве, то в порядке вещей.

— У вас изумительные стихи, Анатолий. Вы настоящий поэт. Я помню всё наизусть.

Было слышно, как сзади за спиной стукнула дверь, и тут же раздался грубый мужской рык:

— Наташка! Жрать давай!

— Это муж.

Она поднялась.

— А пойдёмте в хату. Ведь вы же с дороги, проголодались.

Он пошёл за нею. Поглядел на баул, стоявший под кустом сирени. Подумал: заносить ли его. И решил оставить там, где он есть.

Муж был высокий полнеющий мужчина. Он сидел в майке и спортивных штанах за столом. Повернулся к ним и спросил:

— Это кто?