Письмо из прошлого

Глава 2. Глиняное сердце

Тишина после ее вопроса повисла в воздухе густой и тягучей, как смола. Слово «прах» прозвучало приговором, отголоском в пустой гробнице их чувств.

– Прах? – Максим повторил с искренним, ошарашенным непониманием. Его брови поползли вверх. – Катя, это не прах! Это артефакт! Это… история, застывшая в глине! Взгляни на линию росписи, на форму! Это аттическая работа, я почти уверен!

Он тыкал пальцем в амфору, словно пытаясь проткнуть ею броню ее обиды. Катя смотрела на его грязный ноготь, на пыль, осыпавшуюся с сосуда на белоснежную скатерть, и чувствовала, как внутри у нее что–то сжимается в тугой, болезненный комок.

– Максим, сегодня наша годовщина. Десять лет. Я ждала тебя. Я готовила. Надевала это платье. – Голос ее дрогнул, но она взяла себя в руки. – Я хотела провести вечер с мужем. А не получать лекцию об аттической керамике.

– Но это же часть меня! – воскликнул он, разводя руками. – Я хотел поделиться с тобой самым важным, что у меня есть! Это уникальная находка! Ей две тысячи лет! Ты вообще понимаешь ее ценность?

– Ценность?

Слово вырвалось у нее с горькой, короткой усмешкой. И вдруг, его фраза, произнесенная с таким же пылом, отбросила ее на десять лет назад.

*****

Жара. Раскаленный воздух над раскопками дрожит маревом. Она, двадцатилетняя практикантка с залихватски заплетенными в косы волосами, зачарованно смотрит, как его уверенные пальцы кисточкой очищают от земли обычный, ничем не примечательный черепок.
– Смотри, Катя, – его голос молодой, полный огня, который сжигал ее дотла. – Видишь этот скол? Это не повреждение. Это – история. Его уронили. Возможно, ребенок. Возможно, во время спешки. Может, убегали от завоевателей. А эта полоска… видишь, как она вьется? Это почерк мастера. Его душа, застывшая в глине. Вот что мы ищем. Не вещи. Мы ищем людей.
Он поднял на нее глаза, и она утонула в этом взгляде, полном одержимости прошлым, которое тогда казалось ей таким романтичным. Он протянул ей черепок. – Держи. Это ценность. Прикоснись.
Она взяла. Шероховатая глина была теплой, почти живой. И ей казалось, что она держит не осколок, а его сердце.

*****

Теперь она держала его – сердце снова. Но оно было холодным и мертвым.

– Ценность… – повторила она тихо, глядя на амфору, но видя совсем другое. – Я все понимаю, Макс. Я прекрасно понимаю. Я понимаю, что ценность этой штуки для тебя измеряется в веках, в инвентарных номерах, в сенсационных статьях.

Она сделала шаг к нему, и голос ее наконец сорвался, зазвенев, как натянутая струна.

– А ты знаешь, как измеряю ценность этого дня я? Я измерила его в часах ожидания! В градусах остывшего ужина! В сантиметрах пустоты с твоей стороны стола!

– Это несправедливо! – взорвался он. – Я работаю! Я обеспечиваю нас! Моя работа – это не просто – ходить на работу, это призвание! Я не могу просто взять и выключить археолога в себе, когда захочу!

– А кто просит его выключать? – крикнула она в ответ. – Я просила тебя просто иногда быть мужем! Всего один вечер! Но даже сегодня, в наш день, ты приносишь свою работу домой и даришь ее мне, как сувенир из командировки!

Ее взгляд упал на книжную полку, на толстый том в твердом переплете – «Каталог Аттической краснофигурной керамики из раскопок Северного Причерноморья». Его диссертация. Символ всего, что стало между ними.

Она не думала. Рука сама потянулась к тяжелой книге.

– Вот тебе твоя ценность! – выкрикнула она, срывающимся голосом, полным слез и ярости, и швырнула том в амфору.

Она не целилась. Не рассчитывала траекторию. Это был жест отчаяния, крик души, облеченный в физическую форму.

– Нет! – Воскликнул Максим протянув руку к месту, где стояла амфора.

Раздался короткий, сухой, невероятно громкий в тишине комнаты звон.

Книга тяжело шлепнулась на пол. Амфора исчезла со стола, превратившись в разлетевшиеся по всему полу осколки красно–коричневой глины. Один крупный черепок, украшенный черной полосой, покатился по паркету и замер у ног Максима.

Он застыл, не в силах пошевелиться, смотря на осколки с таким выражением лица, будто только что стал свидетелем убийства. Его рот был приоткрыт, глаза вытаращены.

Катя стояла, тяжело дыша, с бешено колотящимся сердцем. Гнев моментально ушел, сменившись ледяной пустотой и щемящим ужасом от содеянного.

Наступила тишина. Та самая, что громче крика. Она была оглушительной. В ней был слышен хруст разбитой глины, хруст разбитого доверия, хруст их десяти лет.

Амфора лежала разбитой.