Письмо из прошлого

Глава 3. Секрет в черепках

Звон все еще стоял в ушах, превратившись в оглушительную тишину. Катя не двигалась, завороженно глядя на осколки, разбросанные по полу, как окаменевшие осколки их вечера. Она ожидала взрыва. Крика. Проклятий. Но Максим молчал. Это было страшнее.

Он медленно, как автомат, опустился на колени. Его пальцы, обычно такие уверенные и точные в работе, дрожали, когда он потянулся к самому крупному черепку с черной полосой. Он не смотрел на Катю. Его взгляд был прикован к глиняным останкам его «ценности».

– Я… я не хотела… – прошептала Катя, но слова застряли в горле, бессмысленные и пустые. Она тоже опустилась на пол, чувствуя, как слезы, наконец, прорываются наружу, горячие и соленые. Они текли по ее лицу беззвучно, оставляя влажные следы на пыльном паркете.

Он не ответил. Достал из кармана носовой платок – чистый, парадный, для ресторана, и начал аккуратно, с щемящей бережностью, собирать в него осколки. Каждый кусочек он клал так, будто это была священная реликвия. Щипцами для сахара он подцепил мельчайшие фрагменты. Это был ритуал погребения. Погребения их вечера. Погребения чего–то еще большего.

Катя, стиснув зубы, поползла помогать. Ее пальцы встретились с его над осколком с изображением части человеческой ноги. Он резко одернул руку, словно от прикосновения к раскаленному железу. Она отдернула свою. Они собирали осколки молча, каждый в своем углу комнаты, разделенные невидимой, но прочной стеной.

Именно ее заплаканный взгляд, блуждающий по полу в поисках уцелевших фрагментов, выхватил из тени под стулом нечто иное. Не глиняное. Нечто маленькое, темное, цилиндрическое. Оно лежало среди праха амфоры, но явно не было его частью.

– Что это? – хрипло выдохнула она.

Максим поднял голову. Его глаза были мокрыми от ярости и обиды. Он посмотрел туда, куда указывал ее палец.

Он наклонился ближе. Это была медная трубочка, чуть толще сигареты, длиной с мизинец. Концы ее были аккуратно, мастерски запаяны. Покрытая патиной, она могла бы сойти за обломок какого–нибудь механизма, но форма была слишком правильной, слишком предназначенной для хранения.

Ярость в его глазах сменилась любопытством. Любопытством ученого. Он протянул руку и поднял ее. Трубочка была тяжелее, чем казалось.

– Капсула, – пробормотал он себе под нос, забыв на мгновение о ссоре. – Герметичная…

Он повертел ее в пальцах, поднес к свету. Катя, забыв о слезах, подползла ближе. Вдвоем они уставились на медный цилиндр, лежащий на его ладони. Это была загадка. Неожиданный поворот в их личной драме.

– Надо вскрыть, – тихо сказал Максим. Его голос снова стал профессиональным, отстраненным.

Он поднялся, и прошел в свой кабинет. Катя направилась следом. Она наблюдала, как он, сгорбившись над столом, под лампой, с хирургической точностью начал поддевать запайку на одном из концов. Медь поддавалась неохотно, со скрипом. Катя затаила дыхание, сердце колотилось где–то в горле. Что это могло быть? Драгоценность? Яд? Проклятие?

С щелчком запайка поддалась. Максим осторожно встряхнул трубочку над белым листом бумаги.

На бумагу выпал маленький, плотно свернутый рулон. Он был темно–коричневого, почти черного цвета и хрупким на вид.

– Папирус, – прошептал Максим, и в его голосе прозвучало благоговение, которого не было, когда он держал целую амфору.

Он отложил скальпель. Теперь его инструментами стали тонкие пинцеты и мягкие кисточки. Он дышал очень медленно и неглубоко, словно боясь, что его дыхание разнесет хрупкий материал в пыль. Катя смотрела, завороженная этой трансформацией. Минуту назад он был оскорбленным мужем, теперь – ученым на пороге открытия.

Он кончиком пинцета начал разворачивать крошечный свиток. Процесс был мучительно медленным. Папирус потрескивал, угрожая рассыпаться. Но рука Максима была твердой. Наконец, на листе бумаги лежал раскрытый фрагмент, размером не больше ладони. На нем виднелись аккуратные, выведенные темными чернилами строки причудливого письма.

Максим наклонился ниже, вооружившись лупой. Он водил ею над текстом, бормоча что–то невнятное. Его лицо было напряжено от концентрации.

– Ну? – не выдержала Катя. Ее собственное горе и вина на мгновение отступили перед тайной. – Что там?

Он не ответил сразу. Он переводил, шепча отдельные слова, собирая их в предложения в уме. Потом он выпрямился. Его лицо было бледным и странно озадаченным. Он посмотрел на Катю, и в его взгляде было что–то новое – неуместная растерянность.

Он снова посмотрел на папирус и начал читать вслух, медленно, тщательно подбирая русские слова для перевода древнегреческих:

– Моя возлюбленная Лисиппа, с каждым днем моего изгнания твой образ в моем сердце тускнеет, и это пугает меня больше, чем мечи персов...

Он замолчал. Слова повисли в воздухе, странные и пронзительные. Они не были похожи на официальное послание или опись. Это было личное. Это было письмо.

Катя замерла, уставившись на него. Слова древнего незнакомца эхом отозвались в ее собственной раненой душе. «Твой образ в моем сердце тускнеет». Она почувствовала, как по спине пробежал холодок.

Прошлое только что постучалось в их сломанную дверь, и его голос звучал пугающе знакомо.