Письмо из прошлого

Глава 8. Суд истории

Это было самое невыносимое. Мыть чашки после завтрака, раскладывать вещи по сушке, дышать одним воздухом, притворяясь, что дышишь порознь. В воскресенье утром эта пантомима дала трещину.

– Надо поговорить, – сказала Катя, глядя в окно на серое небо. Не поворачиваясь к нему.

Максим, мывший свою тарелку у раковины, замер. Потом медленно вытер руки. – Да. Надо.

Они сели за кухонный стол. По привычке, выработанной за годы, Катя поставила между ними поднос с чаем, но забыла налить. И тогда она встала, прошла в гостиную и вернулась с тем самым стеклом, под которым лежало письмо. Она поставила его точно в центр стола, заменив им непроизнесенные слова. Теперь между ними лежал не просто артефакт, а молчаливый судья.

Минуту они сидели, глядя на побуревший папирус. Начать было невыносимо трудно.

– Он… Аристон… – наконец проговорила Катя, глядя на строки, – был эгоистом. Голос ее был тихим, но твердым. – Он писал о своих страхах, о своей тоске. Но он уехал. Оставил ее. Думал только о своей славе, о долге перед каким–то далеким полисом, который, может, ему и не был нужен.

Максим почувствовал, как слова бьют точно в цель. Он сжал кулаки под столом.
– А она не понимала, что его долг… что он не мог по–другому! – выпалил он, и в его голосе зазвучала знакомая защита. – Он был солдатом. У него не было выбора. Она могла бы поддерживать его, а не копить обиды в одиночестве.

– Поддерживать? – Катя усмехнулась, коротко и горько. – Как? Писать ему в ответ такие же красивые письма? Он же не оставил ей адреса, Максим! Он отправил весточку в никуда и ждал, что ее вера будет питать его в тысяче километров! Это не долг. Это трусость. Скрыться за высокими словами, а на самом деле – просто бежать.

– Он не бежал! Он служил! Так же, как я… – он запнулся, поняв, куда завел себя.

Кухня снова погрузилась в тишину. Они общались через призму древних персонажей, как марионеток, вкладывая в их уста свои собственные обвинения. Это было безопаснее. Меньше ранило.

– Он боялся, что ее образ тускнеет, – прошептала Катя, вновь глядя на письмо. – А он не думал, что его образ в ее сердце тоже может потускнеть без подкрепления? Что однажды она проснется и поймет, что не помнит, как пахнет его кожа? Что смех его стал просто смутным воспоминанием?

Максим смотрел на нее, и ему вдруг с ужасающей ясностью представилось, как Катя, его Катя, просыпается утром и не может вспомнить, каким был его смех. Не тот, что сейчас, редкий и скупой, а тот, безудержный, от которого щемило в груди. Ему стало физически плохо.

Катя подняла на него взгляд, и в ее глазах стоял один–единственный, самый главный вопрос. Не к нему. К истории.

– Как ты думаешь, она его простила? – спросила она тихо. – Лисиппа. Узнав, что он погиб. Простила ли она ему его долг, его разлуку, его эгоизм?

Максим откашлялся. Горло пересохло. Он снова посмотрел на письмо, на эти жалобные, прекрасные строки. И вдруг увидел их не как литературный памятник, а как реальное письмо реального человека, который так и не сумел сказать самого важного.

– Он не просил прощения, – тихо, но четко произнес Максим. – В письме. Он жаловался. На судьбу. На расстояние. На свою память. Но он ни разу не написал «прости». Ни разу.

Он замолчал, осознав чудовищную простоту этой истины. Аристон, как и он сам, твердил о своих чувствах, о своих страхах, но не сделал самого простого шага – не попросил прощения за причиненную боль.

Он посмотрел на Катю через стол, через стекло, через два тысячелетия. И впервые за весь этот разговор, да что там – за многие месяцы, он увидел не свою оппонентку, а женщину, которая ждала от него всего одного слова. Не оправданий. Не объяснений. А простого, человеческого – прости.

Но слово застряло, где–то глубоко внутри, и вымолвить его оказалось труднее, чем перевести с древнегреческого.