Письмо из прошлого

Глава 10. Реконструция

Катя замерла на пороге, спина ее была напряжена струной. Она ждала очередных оправданий, умных слов, отсылок к истории. Но позади царила тишина, нарушаемая лишь ее собственным прерывистым дыханием и каким-то шуршанием.

Она обернулась.

Максим стоял посередине гостиной, но он не смотрел на нее. Он поставил коробку с осколками и папирус на пол и теперь вскрывал большой белый пакет, который она раньше не заметила. Из пакета он извлек блок влажной, серой гончарной глины, несколько простых деревянных стеков и доску.

Он не был похож на профессора. В его движениях была неуверенность, даже робость. Он положил глину на доску и начал ее мять. Не с археологической точностью, а с усилием, почти яростью, разминая холодные, податливые пласты. Пальцы его утопали в вязкой массе, и на них налипали серые комки.

Катя невольно отпустила ручку чемодана. Дверь с тихим щелчком прикрылась. Она не могла оторвать глаз. Что он делал? Он не пытался склеить старую амфору. Он создавал новую.

Он отрывал куски глины, раскатывал их в неуклюжие жгуты, пытаясь сформировать дно. Получалось криво, стенки заваливались. Он сжимал ком, разглаживал, снова начинал. На его лбу выступил пот. Это был не расчетливый ученый, восстанавливающий прошлое. Это был ремесленник, с трудом, на ощупь, пытающийся слепить будущее. Неумелый, отчаянный ремесленник.

Катя медленно сделала шаг назад, в прихожую, потом еще один. Она стояла, опершись о косяк, и наблюдала, забыв о чемодане, о родине, о побеге. Это зрелище было завораживающим в своей искренней, нелепой беспомощности.

Максим не смотрел на нее. Его взгляд был прикован к бесформенной массе, медленно, мучительно принимавшей подобие сосуда. Его пальцы, привыкшие к тонкой работе с хрупкими артефактами, казались грубыми и неповоротливыми.

– Я не Аристон, – вдруг сказал он, и голос его был низким, прокрученным сквозь горло, сдавленное глиной и эмоциями.

Он на секунду остановился, все так же глядя на свое творение, которое больше напоминало детскую поделку, чем произведение искусства.

– Я не хочу, чтобы мое письмо к тебе… – он сглотнул, – пролежало в земле две тысячи лет. Чтобы его нашел какой–нибудь идиот вроде меня, и ты бы ничего не узнала.

Он с силой вдавил палец в глину, оставляя глубокую вмятину.

– Я хочу сказать его сейчас.

Он, наконец, поднял на нее глаза. В них не было ни силы, ни ученого превосходства. Только голая, неприкрытая боль и страх. И надежда.

– Прости, – выдохнул он. – Я был слепым идиотом. Я копал не в ту сторону. Я искал смысл в пыли, а терял его здесь, рядом с собой.

Катя не шевелилась. Она видела его дрожащие, испачканные глиной руки. Видела этот уродливый, нелепый, но самый честный сосуд, который он когда–либо создавал. Он не дарил ей прошлое. Он пытался, прямо здесь и сейчас, на их заляпанной кухонной доске, вылепить для них настоящее.

Он не произнес больше ни слова. Просто стоял, ожидая приговора, с руками, испачканными в сырой, живой глине, пахнущей землей и возможностью.

Катя медленно оторвалась от косяка двери. Она сделала шаг. Еще один. Она подошла к мужу. Ее взгляд скользнул по его лицу, по его рукам, по кривому глиняному подобию амфоры.

Присела рядом с ним и молча протянула руку накрыв его ладонь, испачканную в холодной, влажной глине. Ее тонкие, чистые пальцы легли поверх его больших, неуклюжих, в комках серой массы.

Прикосновение было шероховатым, прохладным, липким. Но в нем было больше смысла, чем во всех прочитанных ими за эту неделю словах – и древних, и своих собственных.

Она не говорила «прощаю». Она просто держала его руку. И в этом молчаливом касании, в этой общей глине, была заложена первая, хрупкая надежда на реконструкцию. Не старой амфоры, а чего–то нового. Чего–то своего.