Письмо Из Прошлого или Однажды под Новый год...

Глава 8

Никита Матвеев

Сани оказались не просто повозкой на полозьях, а настоящим «лимузином» девятнадцатого века. Глубокие, обитые темно-синим бархатом, они были надежно укрыты от ветра высокой спинкой. Едва я нырнул внутрь, как нянька Пелагея, ворча что-то про «срамоту заморскую», накинула мне на ноги тяжелую, пахнущую нафталином и старым мехом медвежью шкуру.

Я оказался на одной скамье с Михаилом, а Софья и Пелагея расположились на лавке напротив.

А снаружи продолжался светский поединок. Николай Васильевич стоял на снегу, расправив плечи так, чтобы его широкая спина служила ширмой, отделяющей нас от любопытного соседа.

— Так говорите, Никодим Степанович, в Ряды за обновками? — голос Звягинцева звучал теперь приторно-вежливо. — Да нет, мои-то все больше по части свежего воздуха. Софья Николаевна, знаете ли, перед завтрашним днем изволит волноваться, вот и вывез их... проветриться.

— Понимаю-с, дело молодое! — донесся ехидный голос Вольского. Из саней я видел только верхушку его цилиндра. — Волнение перед помолвкой─ это так понятно. Но что за гость у вас там притаился? Уж не родственник ли из прибалтов? Уж больно вид... экзотический.

Я почувствовал, как Софья затаила дыхание. Её рука в меховой муфте дернулась, и я понял, что она нервничает.

— Дальний родственник по матушке, — отрезал Николай Васильевич, и в его голосе звякнул металл, не терпящий возражений. — Из Дерпта прибыл, в карете перевернулся, весь гардероб в кювете оставил. Да и мода там у них диковинная, как вы знаете. Честь имею кланяться, Никодим Степанович! Нам пора.

Звягинцев, не дожидаясь ответа, тяжело вскочил в сани, грозно глянул на сына, которого как ветром сдуло на скамью к Софье, после чего грузно опустился на лавку, рядом со мной. Да так, что сани качнулись под его весом.

— Пошел! — крикнул он.

Кучер свистнул, полозья с сухим, сахарным скрипом оторвались от наста, и нас буквально вдавило в бархат.

Москва поплыла мимо, и я невольно затаил дыхание. Мы выехали на Моховую. В моем времени здесь вечный затор, рев моторов и безликие правительственные здания. Теперь же… Я едва узнавал это место. Справа тянулся Кремль — ослепительно белый, чистый, лишенный той кроваво-красной мрачности, к которой я привык. Слева вместо привычного мне здания Манежа стояло нечто похожее, но более живое, окруженное сугробами и рядами деревянных лавок.

Я во все глаза смотрел по сторонам. Мы проезжали мимо невысоких зданий, выкрашенных в пастельные тона: охру, фисташковый, бледно-розовый. Многие из них стояли за каменными заборами, над которыми свисали заснеженные ветви садов.

Воздух был таким прозрачным, что казалось, можно разглядеть каждую трещинку на колокольне Ивана Великого. И люди… Они были повсюду. Сбитенщик в огромном тулупе, обмотанном тряпьем, нес дымящийся медный бак; мимо пробежал разносчик с лотком мороженых яблок; а там мальчишка, закутанный по самый нос в платок поверх пальто, размахивает газетами. Всё это было не декорацией, а бурлящим потоком жизни.

— Вы так смотрите, сударь, будто Москву впервые видите, — тихо заметила Софья.

Я перевел взгляд на неё. Ее лицо казалось выточенным из слоновой кости с нарисованным умелым художником румянцем.

— Я… я вижу ее другой, Софья Николаевна, — ответил я чистую правду. — Улицы кажутся шире, а небо — выше.

— Конечно, шире! — Вмешался в разговор неугомонный Михаил. — После пожара двенадцатого года папенька говорит, город по-новому кроили. Да, батюшка?

─ Верно, Михаил. Лучше стало и удобнее. А вы, сударь, значит еще до пожара тут бывали в последний раз? Коли все вам тут в диковинку?

Я пожал плечами, уходя от ответа. Но потом все-таки пояснил:

─ Я не помню, какой она была. Просто ощущения, понимаете? Вот задала вопрос Софья Николаевна, я и ответил то, что чувствовал.

Николай Васильевич скрипнул зубами и отвернулся, а я выдохнул и сам себе дал мысленный подзатыльник: «Осторожней нужно быть со словами, если изображаешь амнезию, а то, неровен час, вычислят твое вранье и высадят где-нибудь по дороге, если в местную кутузку не отвезут…»

Мы свернули на Пречистенку. Вот тут меня накрыло по-настоящему. В моем времени это улица-музей, не тронутая современными строениями, где за фасадами особняков прячутся музей, Центральный дом ученых, НИИ, художественная и музыкальная школы и элитные квартиры. Но сейчас она была величественной и… тихой. Никаких фонарных столбов — только редкие кованые крюки на углах домов. Из каждой трубы в розовеющее сумеречное небо поднимался столб дыма. Город дышал. Город грелся. И эти особняки, часть из которых дожили и до моего времени, сейчас были обитаемы, в них теплилась жизнь.

Мимо пронеслись сани с сидящими внутри военными в гусарских мундирах, которые громко переговаривались и смеялись. Один из них на ходу поприветствовал Звягинцева-старшего и тот степенно ответил на приветствие.

Сани с веселой компанией подъехали к одному из особняков и скрылись за кованными воротами, а мой сосед по лавке недовольно буркнул:

─ Ну вот, опять веселая компания у Давыдова собирается. Глядишь, опять ночью горланить будут. Когда уже остепенится, а ведь герой войны.

Я отмер и присмотрелся к особняку. Это был двухэтажный особняк с мезонином. В моем времени в этом доме располагаются офисные помещения и облик несколько изменен, но все равно основа особняка угадывается. И что получается: в этом времени этот особняк принадлежал Денису Давыдову? И вполне вероятно, что это именно он только что пронесся мимо меня с ветерком?