Письмо на ту сторону

Глава первая.Фото на стене

Февраль 1988 года. Подмосковье.

На кухне пахло картошкой, лавровым листом и укропом. Анастасия Павловна приподняла крышку кастрюли, шумовкой аккуратно сняла пену и попробовала бульон. Супчик получался наваристый, как любил её внук — с кусочками курицы, домашней лапшой и крепкой щепоткой любви.

Из спальни вышла её взрослая дочь — торопливо застёгивала пальто, под мышкой держала папку с бумагами.

— Мам, я побежала, — крикнула она, — у нас сегодня проверка, начальник с утра как на иголках.

— Иди, иди, — отозвалась Анастасия Павловна, — только шарф не забудь. Мороз!

— А Мишка?

— Со мной. Я за ним посмотрю.

Мальчик, лет восьми, белобрысый, шустрый, с мягкой челкой, уже сидел на полу в зале, окружённый игрушками. Он строил какую-то военную крепость из конструктора и бормотал под нос команды солдатам.

Анастасия Павловна вытерла руки, сняла кастрюлю с плиты и заглянула в зал:

— Миша, не переверни ковёр, слышишь?

— Угу, бабуль, не переверну…

Прошло минут десять. Тишина, только шум воды в трубах и слабое позвякивание кубиков.

Вдруг:

— Ба-а-а-а-б! А кто это?

Она вышла в комнату и замерла. Мишка стоял у стенки, в руках держал старую, выцветшую чёрно-белую фотографию. На ней — четыре девочки. Молодые, с улыбками, в военной форме. Лица разные, а в глазах — что-то общее: решимость и свет.

Анастасия Павловна медленно подошла, взяла снимок, на мгновение замолчала, а потом — улыбнулась.

— Это… мы. Четыре девочки. Четыре подруги.

— Это ты? — глаза Миши округлились. — А какая ты?

— Вот эта, справа, с длинной косой.

— Ух ты… А расскажи!

Она присела рядом, взяла со шкафа старый альбом, отряхнула пыль, села в кресло и открыла первую страницу.

— Ну что ж, слушай, мой хороший.

История длинная. Началась она в жарком июле 1941 года.

Жаркий июль. Смоленск.

Я тогда была совсем молодая.лет мне было Девятнадцать . У нас был домик в предместье, огород, яблоня у крыльца. Мама просыпалась раньше всех — ставила самовар, шила, готовила. А я… я в то утро просто ходила по дому, торопливо собираясь.

Был запах пыли, табака и чего-то тревожного. Словно мир начинал рассыпаться.

Мама шла за мной:

— Настя, послушай, умоляю. Ты нужна здесь. Твои сестры… Я не справлюсь. Ты у меня одна взрослая.

Нина — вторая по старшинству — как раз вешала постиранное бельё. Сжимала прищепки в руках, будто они могли удержать её от слёз.

А Оля и Зоя — самые младшие — сидели на лавке, прижавшись друг к другу. Тихие, испуганные.

Я повернулась. На сердце будто лёд растаял.

— Мам… Это мой долг. Я не могу иначе.

Она ничего не ответила. Только положила в карман моего пиджака маленький образок и шепнула:

— Возвращайся..

Я шла по тропинке одна. Лес, река, паром. Прощаться с деревьями, с речкой, с запахом меда в полдень — было больнее, чем с людьми.

Когда села в купе — открыла книгу. Достоевский.

“Человек — это тайна”. Да, и я была тайной. Даже для самой себя.

В военкомате пахло формалином и бумагой.

— Доброволец? — спросили устало. — Возьмут в санитарки.

— Я умею стрелять. И не боюсь.

— Много таких. Но ладно. Запишем. Разведбат. Поедешь туда.

Так я попала в разведку. Нас поселили в бараке — низкие койки, печка, чай в жестяной кружке. И вот там я увидела их.

Первая — Белла Алиева. Чёрные глаза, волосы до плеч, смеялась тихо,даже нет,вообще не смеялась, как будто всё это был не фронт, а . Она первая заговорила:

— Новенькая? Смотри, держись тут крепко. Тут не школа.

Вторая — Елизавета Зинченко. Тонкая, как веточка. Светлые волосы. Держала книжку на коленях и почти не смотрела по сторонам.

— Я из Киевской области , — сказала тихо. — Зовите Лизой. Не люблю шум.

И третья…

Елена Мюллер. Высокая, точёная, волосы убраны под пилотку. Немного холодная. В глазах — лёд, но не равнодушный. А просто… другой.

— Елена Георгиевна, — представилась чётко. — Фельдшер.

Я долго не знала, почему она казалась чужой. Потом пойму — у неё мать белоруска, отец — немец. А война всё делит. Даже тех, кто рядом.

Мы были разные.

Белла — огонь.

Лиза — тишина.

Елена — лёд.

А я…