Письмо на ту сторону

Глава вторая.Командир для всех

Подмосковье, 1988 год.

— Бабуль, а вот этот? — Мишка ткнул в другую фотографию — чуть пожелтевшую, но хорошо сохранившуюся. На ней, в центре, стоял мужчина в форме. Высокий, с пронзительным взглядом и аккуратно выглаженной рубашке. Рядом — те же девочки, чуть старше, уже не с улыбками, а с усталым, но ясным выражением на лицах.

Анастасия Павловна взяла фотографию, на миг замолчала.

— Это… наш командир. — Её голос стал мягче. — Юрий Аркадьевич Строцкий.

— А он был тебе… кто?

— Он был командиром для всех… но не для себя.

— То есть?

Она прикрыла глаза, как будто вновь увидела ту первую встречу.

— Он был человеком, рядом с которым ты забывал, что идёт война. А потом — сразу вспоминал. Потому что рядом с ним хотелось жить… по-настоящему.

Она замолчала. Мишка уже знал: это значит — начинается важное. Он сел поудобнее, положил подбородок на колени.

А бабушка открыла следующую страницу альбома — и история снова повела нас назад.

Июль 1941 года. Восточный фронт.

Сумерки опускались на лагерь, где стояли разведывательные части.

День был длинным, душным.

Пыль стояла в воздухе, как туман. Где-то вдали стрекотали кузнечики, и ветер колыхал палатку. Внутри — четыре девушки. Разные. Уставшие. Молча сидели на своих койках, чистили оружие, чинили форму.

Первой нарушила тишину Белла:

— Слушайте… а что вас привело сюда?

Настя подняла глаза от ботинка, в который вдевала шнурок.

— Ты о чём?

— Ну… сюда. На фронт. В армию. Добровольно ведь?

Лиза аккуратно поставила кружку с кипятком на столик и вздохнула.

— Не время ли уже говорить о таком?

— Самое время, — Белла вытянулась на койке, сцепив руки под головой. — Всё равно сна ни в одном глазу. А душа… душа просит правды.

Настя села ровно.

— Давай ты первая.

Белла Алиева

— Я — из Говсана. Это недалеко от Баку.

У нас был домик у самого моря, во дворе — виноград, инжир. Брат мой, , был старше на десять лет. Он научил меня плавать, держать кулак, не плакать.

— И он тоже…?

— Он погиб первым, в июне. А потом пришло письмо, что мужа больше нет.

Белла замолчала.

— А сын?

— Сыну было два года. Его увезли к бабушке. Я осталась одна.

Она взглянула в потолок.

— Я пришла сюда не за Родину. Я пришла — за ними. Чтобы вернуть хоть что-то из того, что у меня отняли.

Настя тихо опустила глаза. Белла снова стала ей казаться больше, чем просто женщина. Почти стихией.

Елизавета Зинченко

— Я… из Киевской области. Мама умерла при родах. Меня воспитал папа. Алексей Ильич.

Он говорил, что я — его принцесса. Что мы с ним вдвоём — против всего мира.

Она слабо улыбнулась.

— А потом… мы переехали к бабушке и деду в Полесье. Он утонул.

Лиза замолчала.

— Болото? — спросила Настя.

— Озеро. Он ушёл в воду и не вернулся. С тех пор мне часто снится, будто он зовёт меня туда…

— Ты боишься воды?

— Ужасно. Даже умываться по утрам тяжело.

Она пожала плечами.

— Я сюда пришла не мстить. Я пришла, потому что боюсь. А если боишься — значит, надо идти туда, где страшнее всего.

Елена Мюллер

Наступила пауза.

Елена молчала. Её пилотка висела у изголовья, а сама она, сидя на койке, штопала воротник на рубашке.

— А ты? — спросила Белла.

Елена подняла голову.

— Я из Вильноса. Мать — белоруска, отец — немец.

Она чётко и спокойно произнесла это, не отводя взгляда.

— У нас в семье не было «правильных» ответов. Только труд и книги. Я училась в медицинском, хотела в Париж.

— А что случилось?

— Случилась война. И я… Я пришла сюда, чтобы доказывать делом.

Она снова уткнулась в рубашку.

— Что человек — не нация. И не страна. А поступки.,Я комсомолкой была,а меня фашисткой называли,

Настя слушала всех и молчала.

Потом тихо сказала:

— А я… из-под Смоленска.

Папа погиб, когда мне было пятнадцать. Мама осталась с четырьмя девочками. Я — старшая.

Я должна была остаться. Но ушла. Потому что если бы не ушла — не смогла бы жить с собой.

Тишина.

А потом — смех Беллы:

— Что ж, какие мы разные. Но всё же вместе.

На следующее утро в лагерь прибыл новый офицер.

Мы собрались на построение — грязные, не выспавшиеся, кто с простуженным кашлем, кто с повязкой на руке.

И вдруг тишину прорезал уверенный голос:

— Смирно!

Мы повернулись.

Перед нами стоял он.

Юрий Аркадьевич Строцкий

Он был в полевой форме, но без лишней строгости. Высокий, сухой, с серыми глазами и выражением, которое трудно описать. Оно не было добрым — нет. Но и не жестоким. Скорее… внимательным.

Он обвёл нас взглядом — не спеша. И уже этим взглядом заставил нас расправить плечи.

— Командир разведроты. Капитан Строцкий.

Голос — ровный, чуть хрипловатый, будто человек много говорит в полях.

— Здесь будет порядок. И уважение. Не по званию — по поступкам.

Но тогда — он просто стоял и смотрел на нас.

А мы — смотрели на него.

я вспоминала:

— Он был человеком, рядом с которым даже страх отступал. Не потому что было не страшно. А потому что хотелось быть достойной.

…Мы не знали тогда, что именно он вытащит нас из плена, что будет стоять рядом, когда Лиза будет ранена, что он однажды поднимет Беллу из-под обстрела, неся её на руках. Что будет учить Елену курить, когда она впервые даст слабину.

Но тогда — он просто стоял и смотрел на нас.

А мы — смотрели на него.