Письмо на ту сторону

Десятая глава .Глубина

«От лица Лизоньки»

Я боялась воды с самого детства.

Мама умерла, когда я появилась на свет. Так говорили взрослые — «при родах». Но я никогда не чувствовала вины. Только пустоту. Меня вырастил отец. Алексей Зинченко. Он был учителем литературы и самый добрый человек на земле.

Он никогда не говорил со мной, как с ребёнком. «Ты у меня не просто дочка. Ты — весь мой смысл», — так он однажды сказал, и я тогда запомнила это на всю жизнь. Мы жили в маленьком доме под Полтавой, с садом, где по весне цвели вишни.

Папа обожал море, но мы жили далеко от него. Вместо этого — речка неподалёку. Он часто брал меня на лодке. А я боялась. Каждый раз.

— Папа, вдруг я утону?

Он смеялся:

— Ты же со мной. Пока я жив, ты не утонешь.

Всё было светло. До одного дня.

Это случилось весной. Я сидела на берегу, держала куклу. Папа пошёл по доске к лодке — хотел починить весло. Доска качнулась. Я слышала всплеск. Вспоминать дальше — больно.

Он не кричал. Он просто исчез. И осталась только вода. Холодная. Безмолвная. Я кричала. Бежала. Но было поздно.

С тех пор вода стала врагом. И отец снился мне всё детство. Он звал меня откуда-то снизу. Как будто хотел утащить к себе.

Бабушка Анна и дед Фёдор взяли меня к себе. Они были добрые, но чужие. Бабушка молилась, дед отмалчивался. А я писала отцу письма. На листочках. В банке закатывала и пускала по воде. «Папа, не сердись. Я не смогла тебя спасти…»

Так я научилась жить с этим грузом. Научилась молчать. И научилась не показывать, как сильно хочу, чтобы кто-то просто… обнял.

Утро было прохладным и мутным — туман тянулся по оврагу, будто прятал остатки ночных снов. Полевой лагерь медленно просыпался, пахло сырой травой, порохом и дымом.

от лица Автора

Настя сидела на корточках у костра и помешивала в котелке жидкую кашу. Время от времени она поглядывала на Лизу, которая, как и всегда, сидела отдельно — будто боялась чего-то внутри себя больше, чем врага снаружи.

Настя не выдержала.

— Хочешь поговорить? — тихо, не навязчиво. — Ты ведь ночью… звала отца.

Лиза вскинула глаза. Серые, тусклые. Потом чуть кивнула.

— Я расскажу, — выдохнула она. — Только ты никому…

Настя села рядом, молча.

Лиза говорила почти шёпотом, будто боялась, что если скажет громко — боль проснётся снова. Но в её голосе не было слабости. Только затвердевшая, острая печаль.

— Он утонул у меня на глазах. Папа. Я стояла на берегу. Мне было шесть. Он поскользнулся и упал в воду. Было течение. Я закричала. Но он не всплыл. Просто… исчез.

Настя не перебивала. Только слушала, опустив голову, прижавшись плечом к Лизе.

— Бабушка с дедом забрали меня. Они были добрые. Но всё не то. Папа был моим всем. Он меня не как дочку любил, а как душу свою. Я писала ему письма. В банку. И в реку. Глупо. Детство.

— Это не глупо, — прошептала Настя. — Это очень по-настоящему.

Лиза продолжала:

— Я боюсь воды. Мечтаю научиться плавать, но не могу. Паника. Потери — я к ним будто приучена с детства. Мне страшно к кому-то привязаться. Я думаю — вот он рядом, а завтра его унесёт, как унесло папу.

Настя обняла её, и Лиза неожиданно прижалась — впервые за всё это время. Горячие слёзы стекали ей по щекам, но это были уже не слёзы страха — это было облегчение. От того, что можно не быть сильной. Хоть на миг.

Настя тихо сказала:

— Ты теперь не одна. Я — рядом. Мы все — рядом. Пока мы дышим, мы друг друга не отдадим.

Лиза слабо улыбнулась сквозь слёзы.

— Спасибо, Настя… — выдохнула она. — Ты как свет. Наверное, если бы не ты, я бы здесь уже утонула. Внутри.

И в этом утре, полном сырости и боли, рождалась настоящая дружба — не из разговоров, не из общего врага, а из того, что одна душа услышала другую.