Письмо на ту сторону

Четырнадцатая глава «Май,как тишина перед выстрелом»

Май,1942

Прошел почти месяц.

Дни тянулись, как тёплые полоски света на деревянном полу лазарета. Белла лежала молча, потом училась снова ходить, двигать рукой. Врач говорил: “Повезло. Чуть правее — и прощай, фронтовая подруга”. Она кивала, но редко смотрела в глаза.

И вот в один из майских дней, когда солнце уже обжигало плечи, а трава казалась слишком яркой для военного времени, Белла вышла за ворота госпиталя. Медленно, но уверенно. В форме, отутюженной кем-то из санитарок. С волосами, забранными в ту же привычную тугую косу.

На краю лагеря стояли Настя, Лена и Елизавета. Разговор прервался в тот миг, когда они увидели её.

— БЕЛЛА! — первая закричала Настя, подбегая.

Они обнялись крепко, по-настоящему, будто боялись, что одна исчезнет. Белла почувствовала, как у неё дрожат руки.

Лена улыбалась, но по лицу её скользнула тень. Она тоже переживала, но не умела показывать.

Елизавета подошла ближе, смущённо, и тихо сказала:

— Я верила, что ты справишься.

— Справилась, — прошептала Белла. — Только сердце осталось где-то там… возле Маши и Олеси.

— Мы их не забудем, — твёрдо сказала Настя.

— Никогда, — подтвердила Лена.

Сзади послышался шаг. Все обернулись.

Строцкий. В гимнастёрке, с закатанными рукавами. В глазах — усталость, но тёплая. Он подошёл к Белле, задержал взгляд. Улыбнулся.

— Вот и ты. Вернулась.

Белла посмотрела на него и неожиданно рассмеялась.

— Разрешите в строй?

— Разрешаю. Но сначала… — Он оглянулся. — Сначала идём купаться.

Все удивлённо переглянулись.

— Что? — засмеялась Настя. — С ума сошёл?

— Утром разведка доложила: в десяти минутах — чистая речка. Там никто не стреляет. Ни немцы, ни наши. Командование дало час. Кто хочет — идёт. У меня всё. — Он развернулся. — Я иду.

И пошёл.

✦

Они шли полем. Смех, ветки по ногам, травы по пояс. Белла скинула шинель и впервые за долгое время почувствовала, как пахнет жизнь — не смерть, не гарь, не кровь. А просто — жизнь.

У реки они сбросили сапоги, закатали брюки. Лена осторожно ступила в воду первой и вздрогнула.

— Холодная, чёрт!

— Нормально, — ответила Белла, входя следом. — После госпиталя — как курорт.

Строцкий нырнул первым. Всплеск. Потом вынырнул и усмехнулся:

— А теперь, товарищи, сдаём нормы ГТО.

Настя плеснула ему в лицо.

— Вот тебе и норма!

Елизавета визжала, как ребёнок, но заходила по колено. Лена нырнула, будто хотела сбросить с себя память о боли. Белла шла медленно, по камням, и вдруг — заплакала. Тихо. Почти беззвучно.

— Ты чего? — Настя подошла ближе.

— Ничего, — прошептала Белла. — Просто вспомнила, как мы с Рустамом на Каспии плавали. Там тоже была такая вода… такая тишина…

Настя обняла её, прямо в воде. Потом подтянулись остальные. Смеялись, брызгались, дразнили Строцкого, у которого волосы слиплись на лбу.

— Вот же девчонки… — говорил он, вытираясь рукавом. — Вам бы в мирное время, в кино…

— А кто сказал, что мы не успеем? — отозвалась Лена.

— Успеем! — вдруг крикнула Белла. — Все успеем. Ради Маши, Олеси, ради Алима… мы обязаны.

Все замолчали. А потом, будто по команде, начали петь.

Простую, солдатскую. Но с таким чувством, что у самой реки, казалось, дрогнули берега.

Эх, путь-дорожка фронтовая,

Не страшна нам бомбёжка любая…

Солнце клонилось к закату. Они сидели на берегу, обсыхали. Строцкий молчал, потом вдруг сказал:

— Запомните этот день.

— Уже, — ответила Настя. — Навсегда.

После купания тишина наполнила берег. Словно сама весна обняла их за плечи и прижала к груди, как мать. Трава была мягкой и тёплой. Костёр потрескивал. Настя сушила носки на ветке, Лиза что-то тихо шептала, глядя на звёзды.

Белла сидела чуть в стороне, укрытая одеялом. Её волосы были мокрыми, на лице — усталость. Но в глазах снова появилось то, что было до ранения: огонь, жажда жить.

Строцкий подошёл, сел рядом. Несколько минут молчал. Потом сказал:

— Я думал, ты не выйдешь. Не потому что не справишься, а потому что… было слишком много боли.

— Мне хотелось умереть, — честно призналась Белла. — Несколько дней я просто смотрела в потолок и ждала, когда сердце остановится. Но потом… я вспомнила, как Алим спал у меня на груди. Как смеялся, когда прятался в бельевой шкаф. И поняла — я не имею права умирать.

Он кивнул. Потом медленно, с уважением, добавил:

— Ты сильнее нас всех, Белла.

Она посмотрела на него:

— А ты всё такой же — смотришь в душу, а сам — как гранит. Строцкий, у тебя вообще есть сердце?

Он усмехнулся:

— Есть. Просто прячу глубже. В таких временах — иначе нельзя.

Они оба замолчали. Ветер колыхал листву. В небе уже высыпали первые звёзды.

Белла вдруг подняла гимнастёрку, вытряхивая из кармана сухую траву. И в этот момент оттуда выпал сложенный вчетверо лист.

— Что это?.. — Она подняла его, развернула. Узнала почерк

.

*«Мама, если ты читаешь это письмо, значит ты его не потеряла. Мне его положила бабушка, я не знаю, дойдёт ли оно до тебя. Я теперь большой, мне уже шесть. Я молюсь за тебя каждый вечер. Я верю, ты вернёшься.

Я не боюсь. Я буду тебя ждать.

Алим»*

Белла прижала письмо к груди. Зажмурилась. И только одна слеза скатилась по щеке. Она не плакала — нет. Она дышала. Дышала тем, что у неё осталось.

Строцкий встал, отступил в тень. Он знал: сейчас Белла — одна с сыном, с прошлым, с Богом.