Письмо на ту сторону

Девятнадцатая глава «Горячий хлеб и молоко»

Весна в том году пришла рано. Снег сошёл с полей почти без грязи, в воздухе пахло травой и кострами. Девушки шли молча, шаг в шаг, будто боялись вспугнуть это странное чувство, которое навалилось с первыми тёплыми днями: живу.

Командир Строцкий сам настоял:

— Дам вам сутки. Без боёв. Без приказов. Сходите в деревню, там бабка одна осталась, старушка, говорит, пустит. В доме тепло. Отдохните. Хоть на один день станьте снова молодыми.

Это был подарок. И они приняли его, не споря. Деревня оказалась дальше, чем обещали — целых пять километров по раскисшей дороге. Лиза дважды споткнулась. Елена молча шла впереди всех. Настя хохотала, поддевая Беллу за её сапоги:

— На каблуках бы шла, Белка, глядишь, бабушку б сразу очаровала!

Белла только махнула рукой.

— Меня уже ничем не очаруешь, кроме тёплой воды и настоящей еды.

Они добрались к полудню. Дом действительно был красивый — двухэтажный, с крыльцом, резными наличниками и яблоней, которая вот-вот зацветёт. Бабушка, невысокая, седая, с платком, впустила их без лишних слов. Словно ждала.

— Умывайтесь, девочки. Вон корыто, вон вода. Печку уже топлю.

Они помылись по очереди, быстро, смеясь и замирая от удовольствия. Тёплая вода стекала по уставшим телам, с ней уходила грязь, усталость, часть боли. Потом они поели — картошка, хлеб, горячее молоко, даже мед. Елена тихо прошептала:

— Я почти забыла, какой он — вкусный, когда не с фронта.

После еды бабушка вывела им старые платья — деревенские, но чистые. Настя закрутила волосы в венок, Лиза натянула на себя вышитую рубаху, в которой утонула, а Белла — перекинула платок, завязав его под подбородком, как в детстве.

— Будем фотографироваться, — сказала Елена с улыбкой. — Раз мы сегодня — не бойцы, а девушки.

Фотограф оказался неподалёку, старик, с потрёпанной камерой и дрожащими руками. Они пришли к нему по тропинке, как на праздник. Он не задавал вопросов. Только велел стать в ряд.

Настя стояла в центре. Лиза — чуть сзади, Белла — сбоку, с руками на поясе, Елена — положила руку на плечо Насте. Фотограф накрыл голову тканью, сосчитал:

— Раз… два

Щёлк.

— Готово.

Они ушли, будто от памятника. Молчали, пока не миновали мостик. И только там Белла снова пошутила:

— Ну, теперь если нас всех накроет, хоть останемся красивыми.

— Не говори так, — тихо сказала Лиза. — Не надо.

Вечером бабушка постелила им в разных комнатах. На втором этаже — белая простыня, книги на полках. Настя перебирала корешки: Пастернак, Чехов, Марина Цветаева. Они читали вслух, Елена — с интонацией, Белла — театрально, с жестами. Лиза — тихо, будто боялась ошибиться.

— «И снился мне сон: будто всё это — не было… будто всё это — про кого-то другого», — читала Настя, и голос у неё дрожал.

Они легли позже обычного. Уставшие, как после боя, но иначе. Не от выстрелов, а от мира.

Дом был старый, перекошенный, с щербатой печью и проваленным потолком. Но у него были стены, а значит — можно было остаться на ночь. Командир дал отрядным девочкам короткий привал: «Пусть отдохнут. Затишье всё равно до утра». В доме пахло пылью, гарью и чьей-то детской тетрадкой, оставленной на подоконнике.

Белла устроилась у печки. Лиза — свернулась клубком у двери. Елена — у стены, подложив под голову скатку шинели. Анастасия осталась у окна — будто бы просто не хотела будить Елену. В темноте светились лишь угли.

Строцкий вошёл ближе к полуночи. Он почти не издавал звуков, будто умел двигаться без тени. Настя не обернулась — только плотнее завернулась в одеяло. Но когда он опустился рядом, сердце забилось, будто изнутри кто-то тряс её. Он долго молчал.

— Не спишь? — его голос был шёпотом, сухим, почти военным.

— Не хочу, — так же тихо ответила она. И зачем-то посмотрела в окно, будто что-то ждала во тьме.

Он протянул руку и убрал прядь волос с её лба. Рука задержалась. Медленная, уверенная.

— Ты дрожишь.

Она не ответила. Просто лежала, смотрела на окна, сжала зубы.

Когда он потянулся ближе, прикоснулся губами к её щеке, Настя не отстранилась. Слишком тихая была ночь, слишком сильной — усталость, слишком слабыми — стены вокруг. Всё было неправильно. Но всё было живое.

Пальцы его были тёплыми. Медленными. Поход был долгим, страх — глубоким. И в этот час казалось, что только тепло другого человека может напомнить — ты ещё не мёртв.

Анастасия сдалась. Не телом — раньше, душой. Там, в этой полуразвалившейся комнате, где кто-то когда-то учил детей алфавиту, теперь учили забвению.

Они не говорили. Всё происходило так, будто и не происходило вовсе. Осторожно, почти без звука. Остальные спали. Дом скрипел на ветру.

Наутро Настя встала раньше всех. Лицо было спокойным, но внутри будто ломались кости. Елена ещё спала. Та самая, с кем Настя вчера смеялась, делилась последней карамелькой, поправляла косынку.

Теперь Настя не могла на неё смотреть. Её охватила стыдливая неловкость — не перед Богом, не перед собой, а перед подругой, которая ни в чём не виновата.

Ей казалось, что Лена чувствует, догадывается, смотрит куда-то глубже, чем можно.

— Всё в порядке? — спросила Лена, когда проснулась.

— Да, просто голова болит, — выдавила Настя, и впервые не смогла ей улыбнуться.

Строцкий вёл себя как всегда. Ни взгляда лишнего. Ни слова. И от этого было ещё хуже — будто бы он и не помнил, будто бы для него это ничего не значило. А для Насти — означало всё. Разрушенную тишину внутри. Страх. И вину.

И больше всего — то, что Лена улыбалась ей по-прежнему. С искренней добротой. Настя не могла выдержать этой доброты. Отводила глаза.