Письмо на ту сторону

Двадцатая глава «Другая сторона Мюллер»

Мишка ел суп молча, будто даже ложку держал тише обычного. Бабушка всё так же смотрела в окно — и на губах её всё ещё оставалась та самая песенка. Он слушал, как она её напевает, и сердце щемило. Суп был вкусный — с лапшой, курицей и зеленью, но почему-то вдруг не лез в горло.

— Ба… — тихо сказал он. — А… а Лена тогда… знала, что ты со Строцким? Ну… что ты… с ним?

Анастасия Павловна медленно обернулась.

— Ты не по годам всё понимаешь, Мишенька… — она села рядом, тихо вздохнула. — Знала. Не словами, не точно… но знала. А как иначе? Мы вместе жили, вместе спали, ели, стреляли, хоронили… Она видела. Не смотрела, но знала.

— И что? Ей было больно?

Бабушка прикрыла глаза.

— За её улыбкой… всегда что-то пряталось. Иногда, глядя на неё, я думала: если бы она могла заплакать — ей стало бы легче. Но она никогда не плакала. Даже когда хоронили Беллу. Даже когда Строцкий погиб. Всё с тем же лицом — спокойным. Только глаза… у неё были такие глаза, что небо в них тускнело.

Мишка кивнул. Потом шмыгнул носом.

— А расскажи про неё. Про Лену. Какой она была до войны.

Анастасия немного улыбнулась. Взгляд её затуманился.

— Про Лену… Это, Мишенька, целая жизнь. Целая драма. Не та, что в кино — настоящая, литовская, немецкая, белорусская. Готов слушать?

— Конечно, — кивнул мальчик.

…И бабушка заговорила.

Словно вновь на дворе была весна 1930-го. Вильнюс. Каменные улицы. Трамваи. Пыль на башмаках. И девочка — Елена Мюллер, русая, с точёным подбородком и глазами, в которых то ли Балтия, то ли печаль.

— Она родилась в Вильнюсе. В городе, где польский акцент встречался с литовским, а немецкие газеты лежали рядом с русскими. Отец её был по национальности немец, настоящий — строгий, педантичный, аккуратный. Мать — белорусска по паспорту, но с литовскими корнями. Звали её Цветкова Валерия Станиславовна . Прекрасная женщина, нежная, тихая, но очень сильная.

— А у Лены был брат?

— Был. Вильгельм. На два года старше. Он всегда оберегал её, но рос по-другому: резкий, молчаливый, с отцом на одной волне. А потом, когда Лене было одиннадцать, родился ещё один — Виктор. Мама радовалась, а отец… отец уже тогда был странный. Вечно в газетах, в каких-то письмах. Позже мы узнали, что он уже тогда работал на разведку.

Мишка раскрыл рот.

— Немецкий разведчик?

— Именно. Георг Мюллер. В 1940-м году, когда Литву стали втягивать в советскую зону, он понял: либо уезжать, либо работать в подполье. И вот тогда, в последний момент, родители собрали вещи и решили бежать в Германию. Мама звала Лену с собой. А Лена — осталась.

— Почему?

— Потому что она уже жила в Гомеле. Училась. Жила в общежитии. И уже тогда у неё был он — Юрий Аркадьевич Строцкий. Красивый, остроумный, старше её на пять лет. Он носил пальто, читал книги, знал французский. Он тогда был женат, но всё шло к разводу. Лена влюбилась.

— Сильно?

— Навсегда, — вздохнула бабушка. — Они ходили вместе в театр. Он научил её танцевать вальс. Он читал ей «Онегина», а она играла ему на пианино. Она и правда тогда была счастлива. Как девочка. Ей было всего девятнадцать…

— А потом война?

— Нет, ещё не сразу. В 1940-м она получила письмо от отца. Холодное письмо. «Мы уехали. Ты должна быть с нами. Виктора отправим в Гитлерюгенд, он вырастет настоящим арийцем». А Лена в тот вечер сказала: «Я — не арийка. Я — человек. Я — пианистка». И осталась.

— А фамилия?

— Мама её тогда изменила. В документах она стала просто Мюллер Елена Георгиевна . А имя отца больше не произносила. Никогда. Даже на похоронах — если он погиб. Хотя в 1943-м Лена ещё не знала, кем он стал. Мы позже узнали: её отец был знаком лично с Геббельсом. Работал в Берлине. Ужас, Мишенька… Как она всё это пережила — я до сих пор не понимаю.

Мишка молчал. Впервые за всё время ему было не по себе. Он смотрел в пол, потом снова на бабушку.

— А Лена знала, что ты знала?

— Да. И, знаешь… она тоже, по-своему, всё понимала. Но никогда не винила меня. Ни разу. Она смотрела на меня — и в её взгляде было всё. И боль, и прощение, и память, и одиночество. Она была, как музыка. Вроде звучит просто — а понять невозможно.

Бабушка встала, взяла его тарелку и пошла на кухню. Мишка остался сидеть, молча. А за окном уже вечерело. И где-то, может быть, далеко, где пианино, и вальс, и девочка с немецкой фамилией, — звучала та самая песня, которую никто уже не пел.