Письмо на ту сторону

Двадцать первая глава «Письмо,которое не должно было прийти»

Весна 1943 года выдалась обманчиво тёплой. В тот день, когда Лена мыла лицо в реке и щурилась на солнце, всё вокруг казалось почти мирным. Пахло дымом от утреннего костра, хлебом, который разогрели в котелке, и чуть-чуть — цветущими ветками, принесёнными Настей.

Девушки смеялись. Белла что-то рассказывала вполголоса, а Настя разжигала огонь. Лена присела рядом и достала из-за пазухи старую тетрадь — свою, с зажатыми между страницами обрывками нот и стихов. Она писала туда редко, но бережно.

Внезапно к ним подошёл связной — молодой, худощавый, с красным носом.

— Товарищ Мюллер… вам письмо. С гражданской почты, по вашей прежней фамилии. Удалось перехватить по маршруту. Из Вильноса. Специально искали вас.

Лена побледнела.

Она взяла конверт дрожащими пальцами. Бумага была плотной, чужой. Адрес отправителя — Бранденбург, Германия. Почерк матери. Лена не открывала его сразу. Она ушла за складку холма, туда, где не было людей, села на землю и медленно, почти с молитвой, разорвала край.

«Доченька…

Мы живы.

Пишу тебе с надеждой, что ты не забыла свою кровь.

Отец получил чин оберфюрера. Он служит в Берлине.

Он говорит, что ты слишком увлеклась чужой страной.

Виктор — гордость нашей семьи. Он в Югенде, обучается идеологии, и отец водил его в оперу.

Доченька, ты должна понять, что наш путь — путь победителей.

Если пожелаешь, отец сможет устроить тебе возвращение. Мы всё ещё семья.

Мама.»

Пальцы Лены судорожно сжали письмо.

«Оберфюрер…

Югенд…

Победители…»

Мир померк. Всё внутри неё рвалось.

Она встала, дрожащая, будто заболела. Бумага горела в руке — словно это не письмо, а уголь. И всё, что раньше казалось неясным, вдруг прорезалось чётко: её отец — среди тех, кто убивает. Кто жжёт деревни. Кто бросает детей в печи.

А её брат… маленький Виктор… он уже не тот. Он — чужой.

Лена шла обратно к лагерю с каменным лицом. На лице её не дрогнуло ничего. Белла заметила:

— Всё в порядке?

Лена села на корточки, взяла хлеб, ела молча. Только Настя заметила: на губах следы крови — она до боли прикусила их, лишь бы не закричать.

Той ночью Лена не спала. Сидела у окна полуразрушенной школы, где стоял их временный отряд, и смотрела на звёзды. Она была одна. В голове звучала музыка — её старая мелодия. Вальс, который она играла Юрию, в другом, мирном Гомеле.

И она поняла: назад дороги нет. Ни по крови, ни по судьбе. Она — не Мюллер. Она — солдат.

Она долго смотрела в огонь. Настя уже уснула рядом, Белла перекладывала дрова, а Лена сидела, обхватив колени. Перед глазами снова встало то лето, когда она впервые пришла в военкомат.

Июль 1941 года. Гомель.

Она вошла в здание уверенно — документы, медицинская справка, военный минимум пройден, санитарное обучение есть, языки знает, спортивная подготовка. Всё должно было быть просто.

Но когда офицер взял её анкету, он замер.

— Фамилия?.. Мюллер? — он прищурился. — Немка?

— Половина. Отец — немец, мать — белоруска. Я гражданка СССР,была комсомолкой, родилась в Вильносе, училась в Гомеле. У меня нет связей с Германией.

— А отец где?

— Он уехал… давно. Мы не общаемся.

Офицер отложил анкету.

— Простите, но в условиях военного времени, при нападении фашистской Германии, мы не можем доверять лицам с потенциально враждебной принадлежностью. Особенно с такой фамилией.

Лена побледнела. Она сжала в руке справку, которой так гордилась.

— Вы думаете, я шпион?

Офицер не ответил прямо, только холодно взглянул:

— Скажем так… есть основания для сомнений.

Она вышла с горящими щеками. Сердце стучало. Унижение было таким сильным, что подкашивались ноги. Она ночевала в общежитии, а утром пошла в другой военкомат — в районе, где её не знали. Там она уже назвалась по-другому:

— Мюллер Елена Георгиевна, но… прошу вас записать просто: Елена Георгиевна.

С этого дня она стёрла “Мюллер” из своей новой жизни. Даже Строцкий не знал всей правды, лишь догадывался.

Когда через год её всё же приняли — как санитарку, потом как связистку, а потом в разведку — она уже была совсем другой женщиной. Жёсткой, молчаливой, прямой. Ни одной лишней эмоции, ни одного объяснения. Все думали, что она просто молчунья. Но она прятала не молчание — она прятала себя.

Март 1943-го. Штаб временно находился в старой школе на окраине деревни. В коридорах пахло сгоревшими бумагами, парафином, и пылью. День выдался хмурым. Лена сидела в дальнем классе, заносила в тетрадь сведения о передвижении подразделений, когда её вызвали наверх.

— Мюллер Елена Георгиевна? — грубый голос сержанта прозвучал в коридоре.

Она застыла.

За столом в штабе сидел майор из особого отдела. Рядом — незнакомый писарь с мокрыми волосами, понурый, с кипой анкет.

— Здравия желаю, товарищ майор, — сказала она спокойно.

— Сядьте. Уточняем личные данные.

Лена опустилась на край стула. Руки были сухими. Она всё чувствовала заранее — в затылке кололо.

— Тут, — майор шлёпнул по бумагам, — всплыла интересная карточка. Гомель, 1941-й год. Вы пытались записаться добровольцем с фамилией Мюллер. Тогда вам отказали. Через месяц вы записались повторно, уже без упоминания фамилии.

Он поднял глаза.

— Почему скрыли?

Лена выдержала паузу.

— Потому что знала, что с этой фамилией мне не дадут защищать страну, в которой я родилась. Ни разведкой, ни делами отца я никогда не занималась.

Майор помолчал. Потом медленно проговорил:

— По нашему протоколу, мы обязаны передать такие дела на проверку. Родственники за границей — отягчающий фактор. Вы знаете, что будет, если выяснится…