Письмо на ту сторону

Двадцать вторая глава «Воспоминания»

На рассвете туман стелился между низкими соснами. Строцкий подошёл к Лене, которая стояла у колодца и умывалась ледяной водой.

— Пойдёшь со мной? — спросил коротко.

— Куда? —

— Там позиции наши заняты. Нужно разведать и отметить на карте. Часов на шесть.

Она кивнула. Слова были лишними. Они надели плащи, взяли сухпай и ушли без лишнего шума.

Они пробирались лесом. Иногда Лена запиналась, Юрий останавливался, подавал руку. Было так же, как когда-то в Гомеле — в те дни, когда он провожал её домой с танцев, держа за локоть.

Ничего не изменилось. И всё изменилось.

Ближе к вечеру они нашли укрытие — старая палатка разведгруппы, брошенная несколько дней назад. Тряпки висели рваными, но внутри было относительно сухо. Они залезли туда, чтобы переждать артиллерийский налёт, начавшийся неожиданно.

Снаряды рвались вдалеке, словно сердце взрывалось у земли. Лена сидела, обхватив колени. Юрий рядом, молчал.

— Ты помнишь, как мы танцевали тогда? — вдруг спросила она.

— В Гомеле?

— У клуба, после экзаменов. Я была в голубом платье. Ты сказал, что я похожа на луну.

— Я помню, — тихо.

— А потом ты исчез.

— Меня срочно вызвали в Москву,мне дали несколько часов добраться,у меня выбора не было

— Ты мог бы написать. Хоть строчку. Хоть точку.

Он ничего не ответил. Только посмотрел на неё.

Долго.

Словно пытался удержать в памяти.

А потом его рука легла на её шею.

Она не отстранилась.

Всё случилось быстро — как выстрел. Страсть вспыхнула сразу, словно они оба были порохом. Их губы нашли друг друга с той силой, которая накапливается годами. Их тела вспомнили всё, что молчало с 1939-

Палатка была тесной, рваная ткань хлопала от ветра, в углу шуршали старые бинты и кусок засохшего хлеба. Снаружи гремела канонада, но здесь, в этом заброшенном временном укрытии, время остановилось.

Лена сидела, прижавшись спиной к брезенту, дышала неглубоко. Её пальцы сжимали край плаща, мокрого от тумана. Напротив — Юрий, в темноте его лицо было почти неразличимо. Только глаза — тёмные, горячие, внимательные. Он молчал, и это молчание пугало больше, чем взрывы.

— Ты помнишь, как всё начиналось? — тихо спросила она.

— Да.

— Я была девчонкой. Семнадцать. С косами. Смешная.

— И самая красивая.

Она горько усмехнулась.

— Тогда ты мне казался взрослым. Настоящим. А я вся дрожала, когда ты брал меня за руку. Мы танцевали в клубе. Помнишь, музыка была старая?

— Вальс, — сказал он. — “Осенний сон”.

Она кивнула. Несколько секунд — и всё снова вернулось: его ладонь на её талии, тихое вращение под желтым светом лампочки, тёплый воздух летней ночи, Гомель, 1939.

— Почему ты исчез? — почти шёпотом.

— Забрали в часть. Тогда… всё закрутилось.

— Это глупо. Я ждала. Даже писала, но не отправила. Думала — вдруг…

Он подался ближе. Медленно, будто что-то проверял. Их лбы почти соприкоснулись. Лена замерла.

— Я боялся, что больше не имею права, — тихо сказал он.

— А я всю жизнь только тебя и носила в себе, — прошептала она. — Хоть и старалась забыть. Хоть и делала вид, что всё прошло…

Её голос дрогнул.

Он коснулся её щеки — грубо, пальцами, привыкшими к холоду и винтовке. А потом, не выдержав, склонился к ней.

И она поцеловала его первая.

Не робко — как когда-то, а с жадностью, как будто все эти годы сжигали её изнутри, и сейчас губы сами знали путь. Поцелуй был долгим, глубоким, как затяжной вдох перед смертью. Она провела руками по его лицу, шее, скользнула пальцами под гимнастёрку.

Он дрожал. Она чувствовала это. И от этого её захлестнула такая нежность, что захотелось разрыдаться.

Юрий отстранился на секунду.

— Лена…

— Я не хочу думать, — прошептала она, прижимаясь к нему.

Он обнял её — крепко, будто спасал от воды. Их тела искали друг друга вслепую: ткань гимнастёрок, ремни, пуговицы — всё исчезло. Осталась только кожа, тепло, дыхание, спешка. Она целовала его плечи, грудь, закрытые шрамы. Он гладил её волосы, рассыпанные по брезенту. Лена застонала тихо, когда он вошёл в неё — как в дом, где тебя ждали слишком долго.

Это была не просто страсть. Это было отчаяние. Забыть, стереть, воскресить.

Она прошептала:

— Я люблю тебя, Юра. Всю жизнь… Досих пор…

Он замер. Его рука легла на её спину. Он поцеловал её, снова и снова — но не ответил.

Она всё поняла.

Позже они лежали молча. Юрий отвернулся, закурил. Лена прижалась к стенке, закрывшись шинелью. Слёзы катились по её вискам, тихо, беззвучно.

— Зря я это сказала, да? — почти не слышно.

Он не ответил.

Потому что правда была слишком жестокой.

Он тоже любил. Но только в прошлом. А здесь, в палатке, остались лишь двое уставших, измученных людей, которым нужно было на миг забыться. Отчаянно. Бессмысленно.

Снаружи артиллерия стихла. Начиналась новая ночь. На фронте и в душе.